Недалеко от деревни Крюково

                Недалеко от деревни Крюково




     Иван Ильич Лукьянов уже лет как десять трудился в Москве на стройке элитного жилья. Раза три-четыре в году приезжал на недельку домой в деревню, привозил деньги, лекарства, гостинцы. Однажды весной даже букет цветов жене привёз. Вот смеху-то было. В городе никто не заметил бы, а в деревне свой уклад, своя культура.
     Был Иван не молод, но на работе его держали, и даже в каком-то смысле ценили. Честный, трудолюбивый, а главное – мастер на все руки. За что не возьмётся всё в его руках ладилось, да так, что порой дипломированные специалисты удивлялись. Не заводится какой-нибудь агрегат, зовут Ильича, а он подойдёт, что-то потрогает, пощупает и уверенным чуть насмешливым голосом скомандует: «Заводи!»
     – И что ты сделал? – спрашивали его механики с образованием.
     – Ничего, просто руки. Это механизм, его заслуга. Он руку чувствует и подчиняется.
     Но вот случилась несчастие, обрушилась на Ивана Ильича кирпичная стена при сносе старого особняка. Отлежал он два месяца в больницах с переломами и ушибами, потратился на лекарства, но спина, ноги, руки, были уже не то, что раньше. А тут умные люди ему посоветовали засудить хозяина стройки. Вот тут-то и началось. Из загородней больницы его в московскую перевели. Разницу трудно себе представить. Иван себя долгое время виновным считал. Адвокат сначала настаивал, а потом вроде как и вину Ивана нашел. В общем, подписал Иван бумаги, что претензий не имеет и его тут же выписали из больницы. И со стройки его рассчитали. Дали выходное пособие и даже отвезли на машине на вокзал. Едет он в машине по Москве и думает:
     «Хороша Москва! Какая же здесь налаженная жизнь! И ведь живут же люди. Всё есть, всё под рукой... а деньги какие! Пенсии какие. Деньжищи! Я бы такую жизнь на две моих, да что там две, на три променял бы, не задумываясь. Вернусь ли я сюда когда-нибудь? Похоже, никогда. Закончилась моя райская жизнь. Все кончилось».
     Родом Иван был из деревни, где-то близка к границы Тверской и Московской областей. Недалеко от знаменитой деревни, как будто даже той самой, у которой во время войны погибал взвод, как в песне поётся. На картах, правда, это место никак не обозначено. Вся деревня так себе, и деревней-то назвать сложно, всего-то домов десять посреди болот, из которых только в трёх домах живут, до ближайшей дороги вёрст десять, не меньше, а до соседних селений и того больше. Такая глушь и топь вокруг, что мужики и по сей день удивляются: «Какое же такое проклятье немца сюда занесло?». Леса кругом. А если поле какое, то растет на такой глуши только лён. 
       Просидел Иван на вокзале всю ночь, потому что поезд до Дубны был только утром. Многое передумал он за эту ночь, и о прошлом вспомнил, и в будущее заглянул, – и всё одно – что же теперь делать? Как дальше жить? О себе он не думал, о детях переживал, ведь ещё, поди, лет десять, как сын на ноги станет... О дочерях меньше беспокоился.
     «Бабе в наш век легче... она и замуж удачно выйти может, даже за олигарха может. А что они не люди, эти олигархи. Этого никто не знает. Да и на работу баб по молодости с удовольствием берут. И зачем только мужики на свет божий родятся! – с ужасом подумал Иван. – Вот я, к примеру? Какая же это ошибка природы! Не родись я, все бы у моей жены было бы по-другому. Преступник я! Преступник, преступник!»
     До Дубны Иван добрался быстро, да и на катере по Волге с ветерком, а вот потом надо было голосовать, ловить попутную машину. Это всегда было нелегко, а в последнее время стало так сложно, что хоть под колёса ложись. Частника брать – дорого, за такие деньги тридцать вёрст выгоднее пешком пройти. Но Ивану и здесь повезло, подвезли, а уж потом пешком до деревни, да не просто так, а по лесу дорогой или тропинкой лесной, обходя болота и лесные заросли. Это все от погоды зависело. Если сухо, можно по прямой, а если развезло, то пропами, надеясь только на собственную память. Лес дремучий, нехоженый, но случая, что бы кто заблудился, не было. Гостей обычно встречали, а когда кто на машине приезжал, тогда встречали с трактором. Загонят машину на металлический лист толщиной в палец, цепляют этот лист к трактору, и волоком напрямую через лес, по болотам часа два до самой деревни, а следом и гости подтягивались. Но такое редко случалось, деревня опустела, и приезжать стало некому.
     Идти Ивану по лесу было приятно, ветерок, запахи, шелест листвы, – всё родное, с детства каждая кочка знакома, каждый куст рябины, как будто и в помине не бывало пятидесяти лет за спиной. Только долго идти он уже не мог, каждые полчаса подыскивал удобное местечко, присаживался и отдыхал. Ноги – ничего, а вот спина была тяжёлая, ломила, раскалывалась пополам, каждый шаг в ней тупой костной болью отдавался. И всякий раз, когда отдыхал Иван, чем ближе к деревне, тем с большей силой проклинал он себя. Корил себя, что не уберёгся, что излишнюю горячность в работе проявлял, а теперь за всё это расплачиваться придётся детям. Уже подойдя к деревне, на опушке леса присел Иван на вывороченное с корнем дерево, выпрямил спину, тяжело вздохнул и заплакал.
     Мучаясь от боли, вдыхая нежный, чистый воздух, он видел, как перед заходом солнце окрасило в золотой цвет крыши домов его деревни, как оно медленно уходило в лес, почувствовал, как от земли потянуло прохладой, как стихал ветерок, и наступала вечерняя тишина. Всего этого в Москве не увидишь и не почувствуешь.
     «Да, – подумал Иван, – хорошо здесь, так бы и жил бы. Ни о какой Москве не думал бы, если бы хоть какая-нибудь дорога была. Автобус, хотя бы один раз в неделю. Да еще магазин бы, самый маленький. Но можно и без магазина. Если автобус будет, то и без магазина можно. Но можно и без магазина, если автобус пустят. Вот жизнь была бы. Ведь красотища-то какая! А может, я поправлюсь здесь, на свежем воздухе? – мелькнула мысль у Ивана, но тут же вздохнул тяжело... – нет, похоже, работать, как раньше, я уже не смогу – и снова проклял себя».
     В деревне Ивана не ждали, а в доме его с радостными криками встретили дети.
     – Папа, папа приехал! – кричала младшая дочь, пятилетняя Настя. 
     Иван протянул навстречу бегущей дочери руки, подхватил её подмышки, но поднять не смог, так кольнуло в спине, что остановилось дыхание. Два позвонка у него были из титана. Родные на выдержали и сломались. Были операции. Хирург поздравил с возвращением в строй. Он и сам думал, что все обошлось, но через неделю его уволили. Причем сказали, если по собственному желанию, то с выходным двухнедельным пособием, а если просто уволят, то без пособия. Ну, и какой выбор? Лучше с деньгами, чем без них.
     Из дальнего угла бежал навстречу семилетний сын Виктор. Обычно они оба, полные счастья, повисали на отце, и он, поочерёдно целуя, кружил их, а потом все вместе с хохотом и визгом падали на пол. Мать тоже смеялась. Последний раз так было четыре месяца назад. Это был последний раз.
     На детский шум в дом вбежала жена Ивана.
     – А я как знала, что сегодня приедешь! – с радостью на лице протянула руки к мужу, но остановилась, увидев его сидящим на скамье. – Ты что Вань? Что случилось?
     От первого брака у Ивана уже была взрослая дочь Полина. Мать её утонула в Волге. Как-то, под вечер, пошла к реке стираться и не вернулась, только бельё на берегу осталось. В деревне так и решили – утонула. Иван долго вдовцом ходил, а тут соседская девочка-сирота подросла, и, не смотря на большую разницу в возрасте, решили они пожениться, семью создать.
     – Всё, Любава, не работник я больше.
     Жена насторожилась, медленно села напротив Ивана, приготовилась слушать.
     – Выгнали маня с работы?    
      Черноволосая, глазастая Люба внимательно выслушала мужа и, понимая его состояние, сделала вид, будто ничего страшного не произошло.
     – Ты родителям пока не говори, мать убиваться будет, да и отец огорчится, – предложила Люба – со временем, постепенно все уляжется, справимся как-нибудь.
     Дом родителей Ивана был рядом, участок у них был общий, всю жизнь был общий. Люди в этой деревне жили дружно, замков на домах никогда не было, всё было общее. Бывало, начинали сажать  картошку с первого двора, а заканчивали на другом конце деревни. Так было всегда. Теперь иначе. Да и картошку теперь сажали под трактор и не всей деревней. Многое изменилось. Теперь трактористу платать надо было. Каждый двор должен был платить отдельно. Плати или без картошки выживай. Так и получилось, что картошку сажать в деревне престали.
     Время шло, а жить как-то надо было. Старенькие родители Ивана получали пенсию, на это и жили.