Плагиат, которого не было

                Я вдохновения глоток
                Испил из темного бокала.
                Строка небрежно побежала
                На приготовленный листок.

                А. Гладков, "Стихотворения"

Многим, наверное, известна история об обвинении (точнее, подозрении) драматурга Александра Константиновича Гладкова (1912-1976) в плагиате текста пьесы "Давным-давно" (1940). С обвинением выступил знаменитый кинорежиссер Эльдар Рязанов, написавший в своих книгах «Грустное лицо комедии» (1977), «Неподведённые итоги» (1983, обновленные редакции 1995, 1997), "что Гладков получил эту пьесу в тюрьме от человека, который никогда не вышел на свободу" (формулировка варьировалась от издания к изданию). В одной из последних редакций своих воспоминаний Рязанов писал: "После всего случившегося то, что не Гладков автор пьесы «Давным-давно», для меня стало несомненно".

Однако в итоговой редакции мемуаров, озаглавленных «Грустное лицо комедии, или Наконец подведённые итоги» (2010),  Эльдар Александрович, возможно, под градом резких критических выступлений возмущенных почитателей творчества А.К. Гладкова, честно признался:

"Я не могу доказать справедливость своих утверждений, да это для меня и не столь важно... Во всем моем рассказе только предположения, домыслы, догадки. Здесь ничто не опирается на реальные доказательства. В суде, наверно, подобный иск не приняли бы. Может, я прав в своих подозрениях, а может, оклеветал достойного человека. Не знаю... А выводы делайте сами."

Легко сказать: "делайте сами". Александра Гладкова в жизни я видел всего один раз. Да и то -  не в жизни, а по телевизору, когда, в конце 1962 года, на одном из "Голубых огоньков" он представлял публике Ларису Голубкину, сыгравшую главную роль в кинокомедии "Гусарская баллада" (премьера фильма состоялась 7 сентября 1962 г.). Выглядел он, помнится, моложаво, говорил складно, перед камерами держался уверенно, в отличие от заметно волновавшейся Голубкиной. Элегантный светлый костюм хорошо сидел на нем. Потом, в воспоминаниях Эльдара Рязанова я прочитал, что дома Гладков облачался в старенький "сюртук" и видавшие виды брюки с пузырями на коленях.

Комедию "Давным-давно" я посмотрел в ЦТСА году в 1965-м, и она показалась мне бледной копией "Гусарской баллады". С 50-х годов прошлого века мне были знакомы чудесные музыкальные "хиты": "Колыбельная Светлане" и "Жил-был Анри Четвертый", часто исполнявшиеся нашими оперными звездами в так называемых сборных концертах. Но я понятия не имел, что эти музыкальные номера написаны Тихоном Хренниковым для пьесы "Давным-давно" на слова Александра Гладкова. Кроме того, в 1972 году мне довелось побывать на представлении гладковской  пьесы "Молодость театра", поставленной в театре им. Евг. Вахтангова. Пьеса как пьеса, не шедевр, но и не халтура.

Не считаю себя достаточно компетентным для того, чтобы приходить к тем или иным выводам. На мой взгляд, Александр Гладков принадлежал к числу корифеев театра, был талантливым литератором, не реализовавшим свой потенциал, наконец, далеко не последним из сонма российских поэтов. О его поэтическом даре красноречиво говорят такие строки:

"Безумно краток час цветенья розы.
Ей только миг отпущен, а потом
Слетают лепестки, как высыхают слёзы,
Как дети забывают отчий дом...

Так наша жизнь: предчувствие конца
Не омрачает юные сердца...

Так наша жизнь: прекрасное начало
Нам предвещает таинство финала...


Свой вердикт на счет подозрений в плагиате наше литературное общество, по-моему, уже сделало: Рязанов действительно оклеветал человека, и у меня нет оснований думать иначе. Однако, погружаясь в обстоятельства жизни Гладкова, я обнаружил, что не кинорежиссер Рязанов был первым, кто подозревал драматурга в краже.

Собственно говоря, кража действительно имела место, но то была не кража текста, а ... книг. В начале апреля 1939 года 27-летний театровед, журналист, страстный книголюб и книгочей Александр Гладков был уличен и признался в содеянном: краже 62 книг из фондов Ленинской библиотеки Москвы. Поступок, разумеется, не красящий человека, хотя, говорят, в юности такой грех иногда случался с людьми, становившимися впоследствии членами-корреспондентами и даже академиками АН СССР. Скорее всего к такому неблаговидному поступку их  вдохновлял призыв Буревестника Революции "Любите книгу, источник знаний!". А можно ли любить книгу, не имея денег на ее приобретение, или при отсутствии оной в книжной лавке? Какая-то безответная любовь получается.

О масштабах увлечения нашего героя книгами свидетельствует дневниковая запись драматурга, помеченная январем 1948 года:

«У книжника Кузьмицкого, сектанта и спекулянта, и у какого-то старого адвоката, распродающего остатки когда-то, видимо, отличной библиотеки (все книги в переплетах и с тиснением на корешках), купил 43 тома. В том числе 4 книги Бунина, 2 — Шмелева, 2 — Тэффи, 3 — С. Волконского, 3 — Крымова, Бальмонта и др. Алданова не достал ничего. Еще купил 50 томов “Современных записок”. Весь мой номер завален книгами. Еще купил 14 пластинок Вертинского. Денег не хватило. Остался должен Кузьмицкому, обещав из Москвы перевести.»
А вот запись от 27 сентября 1948 г.: «Катастрофически нет денег. Нет уже завтра на обед. И не знаю, что делать».

Однако вернемся в 1939 год, а точнее в 13-й день мая этого года, когда Гладкова признали виновным в хищении государственного имущества и приговорили к одному году исправительно-трудовых работ. В воспоминаниях осужденного мне не удалось найти рассказа о том, каким образом приговор привели в исполнения. Молчат об этом и доступные мне источники, в которых лишь высказывается сомнение в том, что драматурга посадили за решетку. Дескать, за такие проступки проштрафившимся обычно давали условный срок, и потому Гладков не мог оказаться в застенке и получить там от какого-то узника текст героико-романтической комедии "Давным-давно".
 
Как бы то ни было, но весной 1940 года срок приговора должен был истечь. Минуло тревожное лето, наступила последняя предвоенная осень.

"Как я жил до этой осени? - вспоминал впоследствии (в 1972 г.) Гладков. - Читал и писал стихи, штудировал в "Ленинке" старые газеты эпохи дела Дрейфуса, читал лекции в никому не известных театральных студиях, что-то консультировал, где-то режиссировал...;
Скажу кратко о пьесе "Давным-давно". Она была задумана и написана в последние месяцы 1940 года. Память подсказала историю известной кавалерист-девицы Надежды Дуровой, но реальная история не очень подходила для сюжета задуманной пьесы ...; я заимствовал только общие линии судеб (героев Отечественной войны 1812 года, Давыдова, Фигнера - А.А.) и подробности быта и нравов, а все характеры выдумал...";   
"В один прекрасный день" (27 сентября 1940 г. - А.А.) перестал бриться и сел за работу над романтической комедией в стихах...  Я вдруг отложил журнал в сторону и набросал на листке клетчатой бумаги первые строки "Давным-давно" (сцена кузин и Шуры). Выйдя из читальни, я долго бродил по бульварам и повторял наизусть эти стихи, и легкий, шипучий ямб пьянил меня, как сентябрьский воздух...";
"... Первые три недели октября -- разрабатываю сценарно сюжет и с 24 октября начинаю последовательно писать первый акт... Писалась пьеса в разные дни по-разному, но в целом легко, а иногда - и довольно часто - сказочно легко. Были рабочие ночи, когда я писал с ощущением, что кто-то за моей спиной диктует мне стихи... Я набрасывал сцену по приблизительной фабульной схеме, и все характерные черты и подробности являлись сами собой, как по волшебству. Это было, конечно, не чудо, а результат долгой бессознательной подготовки... В процессе работы были, конечно, дни острого недовольства написанным и минуты отчаяния - не без этого, - но все же их было немного. Работа шла быстро и в основном удивительно легко...";
"Сначала я писал по двадцать-тридцать строчек в день, потом стал писать по сто строк, а в конце работы писал уже по сто пятьдесят, а иногда и двести строк...";
"Весь Ржевский вышел из стихотворения (Дениса Давыдова - А.А.) "Решительный вечер". Невозможно перечислить, сколько словечек, бытовых подробностей, оборотов фраз я заимствовал из давыдовских стихов и прозы. А у него отличная проза, и его автобиография -- настоящий шедевр. Я пропитался им насквозь и мог без конца импровизировать в его манере...";
"14 декабря кончаю первый акт, работа над ним длилась сорок дней. 18 декабря начал писать четвертый акт, а 9 января 1941 года закончил его. 11 января, то есть примерно в середине работы, я придумал ввести Кутузова, всю сцену (с ним - А.А.) я написал в одну ночь. Наутро свалился в изнеможении и заснул, а проснувшись, боялся перечесть: а вдруг это бред? Кончил его (третий акт - А.А.) 18 января. 20 января начал писать второй акт и 27 января закончил. Два акта - 1400 стихотворных строк - я написал в две недели: вот как "разогрелся мотор"! Именно эти акты я считаю лучшими в пьесе. Еще две недели уходят на переписывание всей пьесы целиком с одновременной отделкой. С 10 февраля я начал диктовать пьесу машинистке... Ну разве не гусарство?.. "

Такова краткая история сочинения пьесы по версии ее автора. Верить или не верить ей - дело читателя. Рязанов не поверил и утвердился в мысли о плагиате. (Лично я - верю). Мне кажется, в своем неверии Эльдар Александрович сам себе противоречит, ибо позднее он признавался, что написал сценарий "Гусарской баллады" всего ЗА ОДНУ-ДВЕ НЕДЕЛИ, потому что заранее составил сценарный план кинокомедии и "насквозь пропитался духом, стилем, языком, образами пьесы..."
 
Но теперь - о другом. Сохранилась, как установили исследователи, переписка Александра Константиновича с младшим братом Львом (1913-1949), журналистом, литератором, репрессированным в июле 1937 года по 58-й статье сталинского УК - так называемой "контре", т.е. "за контрреволюционную деятельность" (брат выжил в заключении на Колыме, с 1942 г. жил в Магадане на поселении, в 1949 г. больным вернулся в Москву и вскоре умер). Рязанов, как я понимаю, о соответствующем фрагменте переписки и о переписке вообще ничего не знал.

Так вот, из одного из писем Александра Льву следует, что пьеса "Давным-давно" начинала писаться в СОАВТОРСТВЕ с "Арсением", - прозвище, под которым имелся в виду поэт Иван Иванович Пулькин (1903-1941, пропал без вести в боях под Москвой) - но тот, по словам Александра Константиновича, после завершения работы над первым актом отказался от дальнейшего сотрудничества из-за диктата Гладкова.
 
Следует отметить, что Пулькин не был рядовым "комсомольским поэтом" того времени. Литературоведы Е.А. Балашова и И.А. Каргашин писали о нем в журнальной статье "Звонкий, как бубен, стих…" ("Вопросы литературы", №3, 2022):

"Его друзья и близкие вспоминали, что он знал наизусть невероятное количество стихов, часто малоизвестных поэтов, хорошо знал творчество предшественников и современников, переводил «Слово о полку Игореве» и арабскую классическую поэзию... В 1930-е годы Пулькин находился в заключении в Западной Сибири (Мариинском и Новосибирском лагерях): был репрессирован по надуманному обвинению «в оскорблении нравственности»... При жизни у Ивана Пулькина не вышло в свет ни одной книги, хотя были подготовлены две для разных издательств: в 1929 году — сборник «Лирический опыт», а в 1932-м — «Против эпоса»... Рукописное наследие поэта утрачено... Современных литературоведов поражает разнообразие его жанровой палитры, музыкальность и живописность стихотворений..."

Странно, что в своих мемуарах Гладков ни единым словом не упоминает о Пулькине в связи с работой над текстом  "Давным-давно". Впрочем, вполне возможно, что участие  Пулькина в этой работе действительно стремилось к нулю, поскольку поэт никак не отреагировал на трансляцию ряда сцен гладковской пьесы по Всесоюзному радио (август 1941 г.), в которых восхищали своей игрой известные актеры того времени - Мария Бабанова, Дмитрий Орлов и Сергей Мартинсон. 

Здесь можно было бы поставить точку в этом куцем повествовании, если бы не неизвестный мне до недавнего времени факт. Оказывается, в 1945 году увидела свет новая пьеса Гладкова "Новогодняя ночь" (другое название - "Жестокий романс" - неправда ли, странное совпадение с названием рязановской киномелодрамы, сотворенной по мотивам "Бесприданницы" А. Островского). Сначала против нее ополчился маститый драматург советского времени Николай Погодин, так заклеймивший эту гладковскую вещь:

"... одна амурная душещипательность... нет ни одного порыва чувства... Перо незрелое, неопытное,  дает описки и курьезы, особенно там, где им замахиваются на вечные проблемы."

Погодинскую эстафету подхватила "Комсомольская правда", написав:

"Пьеса уводит нас от настоящей правды жизни с ее волнениями, трудностями, борьбой в унылый и безрадостный мир якобы "тонких", а на самом деле выдуманных и фальшивых переживаний."

Затем свой приговор вынес сам ЦК ВКП(б) в своем постановлении от 26 августа 1946 года:

"... пьеса слабая, безыдейная, уводящая в мир фальшивых переживаний, апология мещанства."

В довершение ко всему какая-то "М. Шувалова" обвинила автора в том, что он заимствовал сюжет пьесы из "чужого романа", а конкретно из произведения малоизвестного английского писателя Фрэнка Суиннертона "Одним вечером" ("Nocturne, or In the Night", 1917).  Позднейшие исследования текста этого опуса показали, что никакого плагиата Гладков не совершал.

После артподготовки такого рода весной всё того же 1945 года на авансцену вышли драматурги Константин Липскеров и Александр Кочетков, обратившиеся во Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП) с требованием признать факт сюжетных и текстуальных заимствований А. Гладковым из написанного ими в соавторстве сценарного плана "Корнет Александров", на основе которого из-под их пера вышла пьеса "Надежда Дурова" (первая публикация - 1942 г.). Дескать, Гладков использовал сюжетные ходы и фрагменты текста упомянутых произведений в своей пьесе "Давным-давно".
 
ВААП не мешкая организовал товарищеский суд для рассмотрения заявления соавторов, причем в обвинители на суд рвался Н. Погодин, кандидатуру которого, правда, отклонил Гладков, указав на пристрастность автора "Человека с ружьем" и "Кремлевских курантов".

Тем не менее, "товарищи" нашли Гладкова виновным в заимствованиях, с чем он не согласился, и тогда, в 1946 году, соавторы обратились с иском уже в "настоящий" суд - гражданский и самый гуманный в мире. Дело они там с треском проиграли. Суд объяснил сходство некоторых моментов в обеих пьесах "не заимствованием чужой идеи, а использованием одних и тех же исторических и литературных источников". Произведение Гладкова  судьи признали оригинальным и самостоятельным, а  привлеченные для рассмотрения дела эксперты оценили художественные качества пьесы «Давным-давно» выше таковых у «Надежды «Дуровой».
 
Я не поленился и просмотрел по диагонали пьесу Липскерова и Кочеткова. Параллели с "Давным-давно" сводятся к следующему:

- обе пьесы можно отнести к жанру героической комедии;
- действие пьес разыгрывается главным образом в 1812 году;
- обе главные героини - кавалерист-девицы в чине корнета;
- одно из действующих лиц - фельдмаршал М.И. Кутузов;
- персонаж соавторов гусарский офицер Гурцев отдаленно напоминает гусарского поручика Ржевского из "Давным-давно";
- пьесы написаны в стихах, но "Давным-давно" преимущественно в стихах рифмованных, а "Надежда Дурова" - в нерифмованных.

Есть и некоторые текстуальные аналогии:

- "Н.Д.": "Дать бы вашей дочке/Палаш гусарский, дать бы кивер ей/Да ментик,—то-то б вышел удалей...";
"Д-д": "Совсем гусар! И выправка отменна,/Коня бы вам, да чтоб у морды пена,/Да саблю наголо... Хоть прямо на парад...";
- "Н.Д.": "Я знаю эту девушку. Она —моя кузина...";
"Д-д": "Ах, Шурочка! Она - моя кузина!";
- "Н.Д.": "Осмелюсь доложить, что отыскались/В отбитом неприятельском обозе/Три дюжины шипучего... Дозвольте/Испробовать французского вина!..";
"Д-д": "Тащи вино сюда.../ Откуда?... /Отбили у французов два обоза...";
- "Н.Д.": "Давайте есть... Какого чорта!/Проголодались все. Садись к огню!..";
"Д-д": "Да вы к огню поближе./ У нас сегодня славные дрова...";
- "Н.Д": "А паду я за отчизну,/В блеске бранного огня,/Обо мне, справляя тризну,/Други вспомнят и коня...";
- "Д-д": "Паду, коль суждено мне, в неравном я бою.../В седле окровавленном /Мой конь несет меня/К зеленым нежным кленам/От встречного огня...";
- "Н.Д.": "Ты отчего/Не при усах?...";
"Д-д": "Гусары все как на подбор с усами,/А сей корнет...";
- "Н.Д.": "Поздравляю/С Георгием вас, ротмистр Александров...";
- "Д-д": "Крест заслужил по праву/За подвиг ты... /Ну что ж, носи на славу..."

Вот и все близкие по тексту места в обеих пьесах. Согласитесь, что для обвинения в плагиате этого недостаточно. Возникает вопрос: что двигало Погодиным и соавторами "Надежды Дуровой"? На мой взгляд, зависть.
 
У Погодина - к славе, ибо сочинение какого-то выскочки, близкого к шпиону Мейерхольду, да еще судимого, да еще и брата контрреволюционера, сначала прогремело по радио, а затем, зимой 1941 года было поставлено в осажденном Ленинграде; в годы войны и после неё пьеса не сходила с репертуара многих театров страны; ее популярность возросла еще более, после того, как в 1942 году Тихон Хренников написал по просьбе главного режиссера Театра Красной армии А.Д. Попова великолепную музыку, ставшую неотъемлемой частью пьесы, за постановку которой в 1943 году в Свердловске этот главреж был удостоен Сталинской премии.

В январе 1942 года Константин Федин, один из руководителей Союза советских писателей, встретился с Гладковым в Чистополе (в эвакуации) и сказал ему: "Ваша пьеса идет везде, и просто неприлично, что вы не член Союза. Борис Леонидович (Б.Л. Пастернак - А.А.) ее очень хвалил..." Щепкина-Куперник назвала Гладкова "российским Ростаном", критики находили, что стихотворный слог "Давным-давно" спорит по красоте,  живости, точности и афористичности с грибоедовским ("Горе от ума") и лермонтовским ("Маскарад").

Зависть коллег-драматургов объясняется также и материальными соображениями. В годы войны Гладков хорошо  зарабатывал - в основном благодаря поступлениям, связанным с постановками "Давным-давно". За 1943/44 год его доходы составили около 350 тысяч рублей. Правда, по правилам того времени, он, как творческий работник, уплатил из этой суммы 176 тысяч в качестве налогов  и на приобретение облигаций военного займа.
 
Недаром соавторы, видимо, наученные спецом из ВААП, потребовали в суде от ответчика в качестве компенсации за "содеянное" отчислить им двадцать пять процентов доходов, причитавшихся Гладкову за постановку его героической комедии. Доходы соавторов, конечно, не шли ни в какое сравнение с гладковскими, поскольку "Надежда Дурова" продержалась в репертуаре театра им. Моссовета относительно недолго: с 25 сентября по 12 октября 1941 года - всего 10 спектаклей. Затем - эвакуация театра в Чимкент, где, в мае 1942 года, режиссер Ю.А. Завадский возобновил постановку "Надежды".

В июне 1942 года ведущий актер театра Н.Д. Мордвинов записал в дневнике о "Надежде Дуровой":

"До чего же плохая пьеса! До чего же нелепые положения...; Стараюсь восполнить убогий текст...; Народу всё меньше... Толстой (писатель Алексей Николаевич Толстой - А.А.) хвалит. Думаю, что неискренне".
 
5 июля 1943 года пьеса "Надежда Дурова" была снята с репертуара театра им. Моссовета и более в нем не ставилась. Справедливости ради следует сказать, что во время войны "Надежду Дурову" ставили на сцене четырех провинциальных театров: Николаевского им. Чкалова, эвакуированного в Алапаевск (Свердловская область), Липецкого и Сахалинского областных театров, Театра Красной Армии Северо-Кавказского военного округа.

Итак, Александр Гладков официально очищен от обвинений в плагиате, однако добра не бывает без худа. По-видимому, с тех пор, в околотеатральных и киношных кругах зародилась легенда-сплетня о нем, как о драматурге, заимствующем чужие сочинения. К тому же нельзя не сказать о том, что с какого-то момента "компетентные органы" положили на Александра Гладкова свой тяжелый глаз, вследствие чего 1 октября 1948 года его "театрально" арестовали, то есть подвергли аресту прямо в театре во время репетиции пьесы "До новых встреч!".

И вновь в среде творческой интеллегенции поползли слухи, которые много позднее озвучил Эльдар Рязанов:

"Он где-то раздобыл книгу Адольфа Гитлера «Майн кампф» на русском языке. Не знаю уж, было ли это типографское издание или же машинописный экземпляр, во всяком случае, гитлеровское сочинение по-русски было неслыханной редкостью. Гладков дал книгу почитать какому-то своему приятелю. А этот доброхот донес, сообщил, стукнул. И Гладкова арестовали..."

На самом деле в доступных мне источниках ничего не говорится ни о книге, за которую его арестовали, ни о том, кто на него "капнул". Десять лет ему "впаяли" за хранение (без распространения!) антисоветской литературы (Бунин и Шмелев?), приобретенной, по версии следствия, у букинистов в Риге, куда он приехал на премьеру своей пьесы. Надо признать, жизнь крепко потрепала Александра Константиновича...
 
Лагерные условия содержания для нашего героя оказались относительно сносными (от лесоповала его освободили по состоянию здоровья), и он, по свидетельствам заключенных, сочинял "на нарах" пьесу в стихах “Зеленая карета” — о судьбе русской актрисы Варвары Асенковой, жившей в первой половине XIX века (в 1967 г. режиссер Ян Фрид экранизирует пьесу, но в переделанном, прозаическом варианте).
 
Через пять с лишним лет, в августе 1954-го, драматурга, отбывавшего срок в одном из лагерей Архангельской области, освободили и реабилитировали. По словам Гладкова, - благодаря стараниям следователя и писателя Л.Р. Шейнина. Вполне вероятно, что никакой антисоветской литературы Гладков в Риге не приобретал.

А теперь отметим, что Александр Константинович, талантливый литератор со столь нелегкой, мягко говоря, судьбой, не был ангелом. В дневниковой записи, помеченной январем 1964 года, он напишет о себе:

"... я и не светлая личность, и не чудак, а человек, очень много думавший и очень много намеревавшийся сделать и очень мало сделавший, любивший жизнь больше славы и успеха".

Иногда он предавал себя мучительному самоосуждению, не скрывая, что страдает от собственного «невыносимого характера» и «бирючества». Последнее нередко заключалось в неожиданном для окружающих затворничестве Гладкова: "Я спрятался от друзей, не подходил к телефону, питался чаем и бульонными кубиками". Если верить Рязанову, весной 1962 года директор Второго творческого объединения Мосфильма Юрий Александрович Шевкуненко (умер в 1963 г.), в 1942-1943 годах игравший одну из ролей в пьесе "Давным-давно", поставленной, как указывалось выше, в Свердловске Алексеем Дмитриевичем Поповым, главным режиссером ЦТКА, рассказывал, что "когда надо было что-то переделать в тексте или написать несколько новых строк, он (Гладков - А.А.) не мог. Врал что-то. Скрывался куда-то. Так Алексей Дмитриевич и не сумел из него ничего выжать, ни одной строчки, ни одной строфы. У нас никто не сомневался, что «Давным-давно» не его пьеса. Он ее откуда-то раздобыл. Я уверен, он не напишет сценария (для кинофильма "Гусарская баллада" - А.А.) и нам придется брать доработчика, который и сделает инсценировку."
 
Полагаю, такое исчезновение, такое затворничестве, как правило, практиковалось  Гладковым тогда, когда драматурга посещало вдохновение, увлечение какой-то новой идеей, творческим замыслом, или когда у него возникало идейное несогласие с режиссерами-постановщиками, желание уберечь себя от работы, которую он считал низким ремесленничеством, халтурой. А, может быть, такое поведение являлось следствием тяжелых переживаний драматурга, связанных с пребыванием в Каргопольлаге...

Как представляется, именно этот "бирючизм" и некоторые другие особенности натуры Александра Константиновича явились причиной негативного отношения к нему коллег, в том числе Эльдара Рязанова. Вспомним историю написания сценария к фильму "Гусарская баллада" (кстати, это название было принято Рязановым по рекомендации драматурга Л.Г. Зорина). В своих мемуарах Гладков пишет:
 
"Теперь, когда на основе пьесы поставлен фильм "Гусарская баллада", я могу раскрыть один секрет. Еще было сочинено всего несколько страниц (пьесы "Давным-давно" - А.А.), а мне вдруг страшно захотелось писать не пьесу, а сценарий для кино. Комедия о гусарах без ржания коней, без цоканья копыт, без скачек и погонь, без сабельных боев, без милых сердцу пейзажей русских равнин и перелесков? В театре ничего этого не будет, а в кино..."

Возможно, так оно и было, только зачем же так долго хранить в себе этот "секрет", не доверяя его даже дневнику? И почему желание написать сценарий впоследствии пропало? Спустя двадцать с месяцами лет со времени сотворения героической комедии, в начале 1961 года, к драматургу явился молодой, полный энергии кинорежиссер Эльдар Рязанов с предложением написать киносценарий по пьесе "Давным-давно". Гладков соглашается, в апреле подписывает договор (срок сдачи сценария - середина июля), получает аванс в размере 160 рублей, записывает, со слов Рязанова, основные режиссерские идеи построения экранизации, обещает через пару недель привезти готовый материал и - исчезает.

Рязанов нервничает, мечется в поисках сценариста и в конце концов находит его ... в Тарусе, где тот вместе с живущим там кинодраматургом Н. Оттеном сочинял  повесть "Бумажные цветы" (Рязанов об этом ничего не знал). Гладков успокаивает режиссера: дескать, "Балладу" я пишу, но написанное показать не могу, а вот через две недели приеду в Москву и тогда... Рязанов передает ему свои сценарные наработки и возвращается в столицу несолоно хлебавши.

Далее, как говорится у классика в сказке и в либретто оперы П.И. Чайковского, "вот неделя, другая проходит", "а Германа всё нет". Судьба кинокартины повисает на волоске, ведь ее выпуск планировался к 150-летию Бородинской битвы, которое намечалось отметить 7 сентября 1962 года. При отсутствии сценария фильм просто сняли бы с производства, поскольку у режиссера-постановщика не оставалось времени на необходимую подготовку к съемкам.

Отчаявшийся Рязанов вспоминал:
 
"Литературную киноверсию мне пришлось писать самому... Загадочный Гладков... таинственно исчез, и я сам был вынужден приняться за дело... Восемь новых стихотворных эпизодов я сочинил "под Гладкова".

Короче говоря, в течение одной августовской недели 1961 года сценарий был Рязановым написан, а затем представлен худсовету Второго творческого объединения Мосфильма. Худсовет (в отсутствие Гладкова) принял его без поправок, единодушно.
В декабре 1961 года, как снег на голову, объявился "автор сценария". В это время уже снимались кинопробы, проводился подбор актеров и натуры, шились костюмы эпохи. Из воспоминаний Рязанова:
 
"Прочитав сценарий, его "автор" заявил, что у него нет никаких придирок - ни к стихам, ни к композиции, его всё устраивает", (и выразил режиссеру признательность за бережное отношение к тексту пьесы и точное соответствие рязановской стилистики авторскому духу - А.А.)... Он стал отныне появляться в съемочной группе добровольно и довольно часто. Смотрел кинопробы, эскизы декораций..., давал советы, и, замечу, очень толковые... Руководство объединения предложило Гладкову перезаключить договор. Он безропотно согласился. Авторская формула в договоре гласила (так осталось и в титрах фильма): «Сценарий Александра Гладкова при участии Эльдара Рязанова», поэтому часть денег, причитавшихся Гладкову, передали Рязанову..."

От себя замечу, что менее щадящей, но более точной выглядела бы формулировка: "Сценарий Эльдара Рязанова по пьесе Александра Гладкова...". Тем более странными выглядят в этом свете гладковские мемуары, посвященные созданию фильма «Гусарская баллада» (опубликованы в 1973 году в журнале "Вопросы литературы"). Вот выбранные места из них:

"Мы решили отказаться от многих сцен, которые хорошо звучали в театре, а взамен написать новые...; он (Рязанов - А.А.) заставил меня переписывать стихотворный диалог, и он добился своего... Так появились в сценарии эпизод вступления Шуры в армию, нападение партизан на французский обоз, эпизод освобождения Шурой из плена генерала Балмашова и др. Наверно, это действительно плодотворный способ переделки пьесы в сценарий. Мы, во всяком случае, выбрали этот путь. Нас ждали на нем досадные потери и счастливые приобретения...";
"Нам было ясно, что кинематографическую жизнь "Давным-давно" может получить только при условии, что сценарий будет не точной киноинсценировкой пьесы, а достаточно свободным ее вариантом. "

На самом деле, как я понимаю, Гладков ничего не "выбирал", ничего не "решал" и ничего не "переделывал", а лишь записывал, по словам Рязанова, "на листочки" пожелания и наработки режиссера, касающиеся структуры сценарного плана. Он вообще НЕ НАПИСАЛ НИ ЕДИНОЙ СЦЕНАРНОЙ СТРОЧКИ, что укрепило подозрения Рязанова в том, что Гладков - не автор "Давным-давно". Возможно, Гладков не верил, что экранизация его детища будет удачной. Или не хотел, чтобы она оказалась таковой. Недаром он как-то неопределенно писал в своих мемуарах:

"... ее (пьесы "Давным-давно" - А.А.) театральный успех выставлялся главным аргументом против создания фильма; говорилось о невозможности преодолеть традиции театральности и пр."
 
Кем "выставлялся", кем "говорилось"? И дальше Гладков сообщает:

"Один умный человек напомнил мне старинное изречение: нельзя дважды войти в одну и ту же реку..."

Неужели, прислушавшись к мнению "умного человека", Гладков не спешил приступать к написанию киносценария, а в своих записках назвал сценарную работу Рязанова пренебрежительным словом "гусарчики"? Даже удачные внесценарные находки Рязанова Гладков комментирует довольно сухо и отстраненно:

"Пантомимический эпизод наступления и отступления французских войск по одной и той же дороге на фоне закадровой хвастливой гасконской песенки о короле Анри Четвертом (в пьесе она поется совсем в другом месте) - это тот самый эпизод, который выдумал и своевластно осуществил Рязанов".

Интересно, что в дневниковых записях Гладкова о возобновлении в 1964 году постановки "Давным-давно" в ЦТСА, говорится о Рязанове, который, будучи, дескать, потрясен постановкой, подошел к автору пьесы и якобы сказал, что теперь он иначе бы снял свою "Балладу". Здесь, как мне кажется, немного по-детски проявилось авторское честолюбие Гладкова и его ревность к успеху кинокомедии, снятой Рязановым.

Полагаю, при всех неоспоримых достоинствах "Давным-давно", эта комедия была написана удивительно ВОВРЕМЯ. В дни страшной войны она пробуждала в людях чувства гордости за свою страну и уверенность в победе над сильным и беспощадным врагом. Недаром завершающим аккордом в пьесе звучали строки:

"Пройдут года, но вот из дали./Минувших лет мелькнeт одно,/Как наши деды воевали/Давным-давно, давным-давно./А коли враг в слепой надежде/Русь покорить придeт к нам вновь,/Его погоним как и прежде,/Давным-давно, давным-давно..."

И вот, спустя 20 лет, молодой кинорежиссер, прославившийся своей "Карнавальной ночью" и обмишурившийся со своим "Человеком ниоткуда", берется экранизировать к юбилею Отечественной войны 1812 года его, гладковское, "Давным-давно", самолично сочиняет сценарий, "самовластно" снимает фильм и добивается громкого успеха в условиях, когда казалось бы никакой особой нужды в содействии патриотическому подъему советского общества нет! Напротив, руководители советской культуры в штыки встретили киноверсию "Давным-давно", узрев в ней воспевание пьянства помещиков-дворян и неадекватное отражение народного элемента, с помощью которого была бита "Велика армия" Наполеона.

Как говорится, ничто человеческое никому не чуждо. Ни Александру Гладкову, ни Эльдару Рязанову.