Дальние берега

Писатель Савоськин писал. Сегодня наконец его прорвало. Его мозг, истомившийся жданием, беременный невыраженными мыслями и чувствами, крутивший и перекручивавший сюжет, как старую жвачку, наконец нашёл точку опоры — и понеслось. Поток сознания выливался со страшной силой на белый, пустой, незамутнённый никакими рассуждениями и философствованием лист, покрываясь вязью точек, тире, запятых и прочих знаков, которые люди называют буквами. В его душе клокотал вулкан, рёв которого Савоськин гармонизировал, укрощал, облекая в форму слов. И всё о жизни, не обращая внимания на мерцающую в темноте Московской ночи кухонную лампочку.

О жизни Савоськин знал не понаслышке. Ведь он сначала имел счастье родиться. Родился он в Москве. От этого времени у него в голове осталось лишь мутное воспоминание горшка — белого брата, как называл он его. Вообще придумывать вещам имена было его хобби. Так квартиру свою он называл «Холостяцкая подружка», а сковородку — «Скатерть-самобранка». Соседку Риту Михайловну — «Хозяйка медной горы» за то, что она вся как новогодняя ёлка была усыпана украшениями.

С той давней поры он ещё помнил воспитательницу детского сада. Ренату Жапаровну — такое благозвучное имя, поэтому в их группе раньше всех научились выговаривать «р» и произносили её имя не «Лената Жапаловна», а раскатисто: «Ррената Жапарровна». Чётко. Без запинки. На одном дыхании. Отсюда, видимо, его любовь к буквам. Он всегда удивлялся, как это здорово придумано, что отдельные буквы, которые сами по себе лишь ничего не значащие звуки, вдруг обретают форму и складываются в слова, которые все понимают. Слова эти можно читать, писать, петь. До сих пор это свойство остаётся для него магическим. Ведь всё, что мы знаем, состоит по сути из букв. Существует лишь то, что имеет имя, а то, что имени не имеет, не существует.

В школе Савоськин учился хорошо. Особенно любил литературу. Русский язык был для него неинтересен: правила, запятые, отглагольные прилагательные — всё это было скучно и не вызывало в его голове отклика. Но правила он учил, хоть и через силу. Другое дело — литература. Тут Савоськин был действительно хорош. Первый свой рассказ он написал на Новый год. Это была история про Деда Мороза, который потерял трусы.

Как ему тогда казалось — очень смешная. Но когда он прочитал её во время праздника, гости почему-то не улыбались. Дедушка Андрюша вообще вышел покурить, а бабушка Галя тихо спросила:
— Внучек, так этому вас в школе учат?
Скандал. Мать с отцом сидели красные, злые.

А всего-то рассказ был о том, что Дед Мороз перед праздником напился и случайно залез в кровать к милиционеру. К праздникам Савоськин больше не писал. Ни по заданиям, ни в газету. Он писал только когда было вдохновение. А с этим были проблемы. В последнее время муза ускользала. Не то чтобы совсем — нет, он чувствовал её дыхание, запах её духов, шорох её тончайшего шёлка. Слышал, но не слушал. Она молчала. Его роман, который он начал три года назад, так и оборвался на полуслове. «А потом… А потом… А потом…» — твердил про себя Савоськин. Слышал щебетание птиц, шорох платья музы… но не понимал, что будет потом.

Так прошло три года.

За это время он успел развестись с женой. Запить, полежать в больнице, зашиться. Расшиться.

В ту ночь, когда Савоськин в сотый раз перечитывал свой оборванный роман и не находил слов, в окно постучали. Тихо. Вежливо. Он подумал — ветка. Но веток за окном не было. Тогда он подумал — белка. Но белки в Москве, хоть и встречаются, постучать в окно девятого этажа не могут. Савоськин подошёл, отдёрнул штору и…не поверил своим глазам, которые от удивления расширились. Дыхание перехватило. Савоськин замотал головой, пытаясь сбросить это наваждение, но тщетно.Перед ним стояло трое небольших существ в серебристых комбинезонах с зелёными лицами со странными светящимися улыбками. Они парили ровно напротив его кухни. Тот, что посередине, держал планшет, очень похожий на ридер, и вежливо, с лёгким шипением, произнёс:
— Простите, это вы писатель Савоськин?

Савоськин молча кивнул.

— Простите нас за вторжение, но мы не могли иначе. Все ваши книги на нашей планете считаются великой литературой, — сказал инопланетянин. — Ваши романы «От Солнца к Солнцу», «Дым и шум» и «Записки капитана космического корабля» считаются классикой и изучаются в школе. По ним снимают фильмы. Но мы встревожены! Всё ли с вами нормально? От вас уже три года нет никаких произведений.

Савоськин окинул взглядом пришельцев. Отодвинул штору. Посмотрел в закрытое окно.
— Чёрт побери, — выругался он, — пошли уже сумраки сознания.

Он медленно вытянул руку, чтобы проверить: если эти существа лишь плод его фантазии, сейчас рука пройдёт сквозь них, и станет понятно, что это конструкция, выстроенная его мозгом. Рука вытягивалась — секунда, инопланетяне стояли молча, не шелохнувшись. Рука писателя выпрямилась и упёрлась в зелёный мясистый лоб.
— Чёрти что, — буркнул Савоськин. — Тут проблема посерьёзнее глюка. Похоже, комплексный психоз. Я уже и тактильно стал чувствовать… Надо вызывать врачей.

— Нет, — замотали головами инопланетяне. — Врачей не надо. Мы живые.

— Да как это? — вскрикнул писатель. — Как вы попали сюда? Как вошли? Кто вам дверь открыл? Чёрт вас побери!

— Простите. Вы не поняли. Мы — ваши читатели. У нас на планете есть клуб писателя Савоськина, а мы — активисты. Мы сами самоорганизуемся. Вот нам одолжили гиперкуб, и мы приехали узнать, всё ли у вас нормально и когда вы допишете роман «Дальние берега».

Вдруг в дверь позвонили. Долго, мучительно.
— Счас, только не разбегайтесь, — сказал Савоськин и пошлёпал тапками к входной двери.
— Кто? — прикрикнул он и посмотрел в дверной глазок.

Перед ним стоял мужик в полицейской форме. Полицич, прошелестело в голове писателя, а за ним на плече висела соседка, сверкая большими круглыми серёжками в ушах.
— Полиция, открывайте, — сказал полицейский и сунул в глазок удостоверение.
— А что случилось? Я никого не вызывал, — ответил Савоськин.
— Открывайте. У меня сигнал, — сказал полицейский.
Замок щёлкнул два раза, и дверь открылась.
— Здравствуйте. Лейтенант полиции Губарев, — представился он, приложив руку к козырьку форменной фуражки. — Разрешите.
Полицейский по-деловому отстранил Савоськина от двери и, цокая набойками, направился в глубь квартиры. За ним, запахиваясь в тёмно-бордовый халат, последовала соседка, посмотрев на Савоськина уничижительным взглядом.
— Так, так… — послышался голос Полицича откуда-то из комнаты.
Савоськин напрягся и закрыл глаза. Сейчас, через мгновение, полицейский их найдёт — и начнётся. Он ждал криков, воя, запаха пороха, стрельбы, крови — или, наоборот, представлял себя на допросе. На стуле с прикованными к цепям руками и Полицича, сидевшего напротив в кожаной куртке с кобурой, с закатанными по локоть синими от наколок руками, спрашивающего:
— Кто предоставил жильё для инопланетян? А где их регистрация? А на каком основании? Картины пролетали в голове Савоськина одна за другой, страшнее предыдущей.
Но ни стрельбы, ни криков.
— Хозяин! Вы где? — из оцепенения Савоськина вывел мужской окрик с кухни.
Савоськин понял: он их нашёл. Опустив голову, писатель побрёл по коридору в направлении кухни, еле передвигая отяжелевшие от страха ноги.
Лампочка на кухне мигала.
«Поменять надо, — промелькнуло в голове Савоськина. — Или уже и не надо…»
Наконец он перешагнул порог кухни. Инопланетян не было. Полицич смотрел на стол, где после ужина ещё стояла банка шпрот и на скукоженном куске чёрного хлеба блестело масло.
— Пьёте? — ласково спросил Полицич.
Савоськин хотел было возразить, но, увидев рядом с ножкой стола прибранную пустую чекушку, лишь улыбнулся.
— Ужинал, — виновато сказал он. — Пьют запойные, а у меня творческий кризис.
— Пьют все, — отрезал Полицич, — но не на всех жалуются.
— Да на что? Ей-богу, не понимаю, — развёл руками в недоумении Савоськин.
— Люди, между прочим, о вас думают, — встряла в разговор Хозяйка медной горы. — Вы, Фёдор Иванович, слишком громко телевизор включаете, закон о тишине нарушаете. — Кивнула она Полицичу: — Оштрафуйте его, пожалуйста. — И посмотрела на Полицича тёплым, обволакивающим, томным взглядом.
— Но я телевизор уже лет семь как не включал, — пытался отбиваться Савоськин.
— Ага, не включал, — кивнула Хозяйка, тряся железом в ушах.
— Вы, товарищ полицейский, его не слушайте. Он как развёлся — во все тяжкие пустился. Нина Петровна его хоть в узде держала, ну сами видите. Вонь, алкоголь, крики — не дом стал, а гадюшник.
— Побойтесь Бога, Рита Михайловна! Да откуда гадюшник? Товарищ начальник, поверьте, я не… не я… — Он старался подобрать самое точное, самое нужное слово, но мозг буйствовал, не…
— Вот видите — мычит, блеет, а ещё писатель, — ухмыльнулась Хозяйка. Писа;тель — она специально сделала акцент на втором слоге. — ПисАтель он, не даёт нам жизни. С работы приходишь, а тут постоянно что-то стучит, что-то кричит… И разве же можно в наше время сидеть днями дома?
Полицич осмотрел кухню и, подняв бровь, сказал:
— Вы, гражданка, заявление писать будете? — и достал папку, которая торчала у него под мышкой.
— А можно вот без этого? — стушевалась Хозяйка.
— Порядок, — вздохнул Полицич. — Если хотите, чтобы государство вам помогло — пишите. Если считаете, что можете сами справиться, — не пишите. Я, то вот много чего видел и скажу: ежели мужик живёт без бабы — это не всегда запойный алкоголик. И наоборот. Знал я таких забулдыг — пропивает всё в хлам. Привезут нам его, а через час жена за ним — плачет. Так писать будете? — Он посмотрел на соседку, и во взгляде читалась усталость и пустота. Профессиональное выгорание. — Напишем — проведём проверку, всё по закону. Отпишемся. Как полагается.
— Нет, нет… — сомневаясь, произнесла Хозяйка. — Я же не в том смысле, чтобы наказать, а в том, что беспокоюсь: может, что случилось…
— Ну раз нет, так нет, — Полицич засунул папку под мышку. — Мы заставлять граждан права не имеем. Будем считать визит профилактическим.
— Может, чайку? — предложил потерявший ход мыслей Савоськин.
— На работе не пью, — замотал головой Полицич.
— Фёдор Иваныч, ну вы не подумайте, мы ж от добра, ну всем подъездом переживаем, — затараторила Хозяйка медной горы. — Мы вам пирогов… хотите пирогов?
— Спасибо, — сказал Савоськин, — нет, пирогов не хочу.
Хозяйка вышла первой. За ней шёл Полицич. В коридоре он на мгновение остановился и, видя, что Хозяйка стала спускаться вниз по лестнице, улыбнулся и сказал добро, по-отечески:
— Вы, Фёдор Иваныч, того… — он ударил пальцами по горлу. — Не очень-то увлекайтесь. А то ж знаете: в третьем подъезде поэт Быков живёт. Знаете?
Конечно же, Савоськин знал Быкова, но почему-то пожал плечами и покачал головой:
— Не имел чести.
— Ну верно. Стихи у него так себе, не Бродский. Но скажу я вам по секрету: к нему, говорят, прилетали зелёные человечки, представились поклонниками.
— И что? — напрягся Савоськин.
— И то, что допился. Госпитализировался. Сейчас в Кащенко.
— А я-то тут при чём? Где я и где Кащенко?
— Вы не нервничайте. Эти зелёные — они не отпускают. Быков-то с испугу уже в больнице две поэмы написал и одну закончил — ту, что всё время откладывал. Так что если есть у вас что-то незаконченное — самое время.
— Но муза? — возразил писатель. — Я без неё не могу!
— Выбирайте: либо ждёте музу, либо…
Он не закончил, ловко подхватил папку и громко сказал:
— Вы держитесь здесь! Вам всего доброго, хорошего настроения и здоровья!
И, посвистывая, поскакал вниз по лестнице, цокая ботинками.

Савоськин закрыл дверь. Лампочка в кухне продолжала мигать.
— Эй, вы где? — спросил Савоськин.
Но ему никто не ответил.
— Эй?
Ему показалось, что что-то зашевелилось в духовке. Писатель бросился к дверце и открыл её.
Ничего. С досады он выругался. Тут же почему-то вспомнил те слова бабушки: «Чему вас там в школе учат?»
— Чему, чему, — ответил Савоськин. — Писать учат.
Ну и иди и пиши, — сказал он себе. И тут же обернулся: — Они где-то, спрятались хорошо, гады.
Он сел за стол — и вдруг на него накатило. Понеслось. Дамба прорвалась, и он стал писать, писать, не успевая за своими мыслями, сбиваясь, перечёркивая слова, меняя интонации, точки зрения — и мир менялся. Тот его плоский мир, который застрял, задышал, обрёл объём и заиграл красками…
Лампочка его уже совсем не волновала.