1941-1950гг Дальний Восток, Киев

 
     Первый раз я родился  — 23 декабря 1940 года, но мой отец, будучи военным, не нашел времени забежать в сельсовет, находившийся в семи километрах от гарнизона, чтобы зарегистрировать мое рождение. И если бы не начало войны, быть бы мне вне закона и без пенсии.

     22 июня 1941 год. ДАЛЬНИЙ ВОСТОК.

     Началась Великая Отечественная Война. Мне исполнилось шесть месяцев. Отец, услышав по радио выступление Вячеслава Михайловича Молотова, понял, что если он не зарегистрирует мое рождение, дело может кончится плохо. И, сев в машину, поехал в Михайловский сельсовет. Там тоже особенно не заморачивались и зарегистрировали меня без всяких документов со слов отца. Он получил метрику, где было написано: “Саксонов Борис Маркович. Родился 23 июня 1941 года в селе Воздвиженка Михайловского района Приморского края”. Представляете, сколько мне потом приходилось писать в графе место рождения? Когда я селился в гостинице, все уже были в номерах, а я еще заполнял анкету.

     1974 год.

     И вдруг, моя Воздвиженка стала известна на весь мир. На аэродроме Воздвиженка встретились лидеры двух великих держав СССР и США. Генеральный секретарь КПСС Брежнев и Президент Соединенных Штатов Америки Форд. Это было событие мирового значения. Две наши страны стали ближе и дружелюбнее друг к другу. Когда люди спрашивают:
— Воздвиженка — а где это?
Я отвечаю:
— Там, где встречались президенты, — и добавлял: — Я там родился.

     1945 год.

     Яркие впечатления в памяти остались от празднования победы: сначала - в мае - капитуляция Германии. А в сентябре - победа над Японией. Стреляли изо всего что только стреляет: ружей, автоматов, пистолетов, ракетниц. Одним словом: гарнизон отмечал победу по полной.
     Мой папа  вернулся с фронта цел и невредим. Он был в составе техперсонала на аэродромах, с которых поднимались самолеты, перелетая с одного на другой. Запомнился его рассказ об одном из полетов.
     Летели на остров Шумшу на Дугласе.  Один из движков закашлялся -  все признаки, что может отказать. Отец и несколько офицеров, летящих в грузовом отсеке, сразу все поняли.
     Из кабины пилотов вышел командир и сказал:
— Ложитесь на пол и ждите, придется идти на вынужденную посадку.
У кабины пилотов лежали небрежно брошенные парашюты. Один из офицеров лег зарыв в них голову и расставил ноги. Следующий уперся головой между его ног.  Остальные сделали то же. Стали ждать. На их счастье на острове была большая площадка куда и сел Дуглас.

     1985 год.

     Я снимаю документальный фильм о пограничниках. Вначале съемки проходили на Камчатке и в Петропавловске, где я снимал морских пограничников. Потом на вертолете мы прилетели на остров Шумшу для съемки погранзаставы. Как ни банально звучит, но фраза “по местам боевой славы отцов” была уместна. Именно на этом острове участвовал в боях мой отец.

     Когда мы подлетали к острову, внизу развернулась” картина  боя”. Все было, как будто вчера: разбросанные орудия, машины, танки, огневые точки. Когда уже на земле я снимал это застывшее вооружение, я удивлялся размерам орудий, танков -  все было непривычно маленькое. Это было вооружение японской армии.
   
     Снимая погранзаставу первое, на что я обратил внимание - отношения между рядовым составом и офицерами. Здесь не было того, что обязательно должно быть в армии - субординации. Все друг друга называли даже не по званию, а по имени. Потом мне объяснили: пограничники выходят на охрану государственной границы, у них боевое оружие и боекомплект. Во избежание недоразумений, на заставе все равны и не должно быть никаких конфликтов. Офицеры - не командиры, а учителя и товарищи.

     Когда  первый раз нас пригласили пообедать мы увидели на столе красную рыбу, икру, крабов. Нам объяснили: это - свое хозяйство. Сами ловят, сами солят. Вы не поверите, но мне больше всего запомнился белый хлеб, который пек молодой парень из Москвы. Я снимал, как он ловко доставал из печи готовый румяный хлеб, запах которого — ни в сказке сказать, ни пером описать.
     До сих пор, когда я захожу в булочную и, если там есть настоящий, румяный и вкусно пахнущий белый хлеб, я вспоминаю  эту заставу на острове Шумшу. Вы представляете, где-то на краю земли, тебя угощали вкуснейшим хлебом, намазанным маслом, с толстым слоем икры.

     Для фильма мне надо было снять красивый план рассвета и восход солнца. Ведь остров находится в нескольких десятков километров от Японии - страны восходящего солнца. Рано утром я вышел на берег, поставил камеру на штатив и стал ждать, пока не увидел  на песке свою тень. Повернувшись на 180 градусов я увидел солнце, которое поднималось из за сопки.


     1945 год.

     По возвращении в Спасск, отец был занят по службе, а мать, работавшая в гарнизонном магазине и не обделенная вниманием офицеров, забегающих и флиртующих с красивой продавщицей, предоставила меня самому себе.
     Свое детство я помню с пяти лет. Помню двор, на котором мы играли. В памяти остались: паслен и дикая ежевика, мы ели ягоды прямо с кустов, растущих во дворе. Очень хорошо запомнил, как мы, маленькие дети сидели в кювете у дороги и, когда ехала машина “виллис” или “студебекер”, выскакивали на дорогу и пробегали перед машиной. Для нас это была игра, а для солдат, сидящих за рулем - нет. В гарнизоне водители знали наши проделки, но нас не трогали, боясь офицеров чьими дети мы были. Потом им дали добро и следующее наше выступление было последним: солдаты нас поймали и накостыляли по ж…
 
     В гарнизоне была небольшая конюшня с несколькими лошадками. Я все время клянчил:
— Пап, покатай меня на лошади.
И он поставил условие:
— Поедешь верхом.
Пошли на конюшню. Отец посадил меня на клячу. Я вцепился в гриву и, как мне показалось, поскакал. На самом деле лошадь понуро брела за отцом.
В гарнизоне была котельная с высокой трубой и длинными тросами, удерживающими ее от падения. Мне стыдно было крикнуть отцу, что я боюсь дальше скакать, но тут лошадь зашла под оттяжку, которая держала трубу. Увидев перед глазами трос, я инстинктивно схватился за него: кляча пошла дальше, а я остался висеть. Папаша, погруженный в свои мысли, продолжал идти впереди. Я посмотрел вниз — впечатление было такое, будто вишу над пропастью, — и я истошно заорал.
 
     Я точно не знаю, когда познакомились и поженились мои родители. Знаю только, что у матери брак был не первый, у нее была дочь Вера, родившаяся в 1937 году. Мое раннее детство было в основном под присмотром отца, когда как мать мне мало уделяла внимания. А так как отец был в постоянных командировках, я был в основном предоставлен сам себе. Когда мне исполнилось шесть лет, папа отвел  меня в школу и записал в 1-й класс. Я начал добросовестно учиться. Но когда отец уехал в командировку, я потерял карандаш и перестал ходить в школу.
Когда отец вернулся и обнаружил меня гоняющим по улице, он строго спросил:
— Почему ты не в классе?
Я честно сказал:
— Потерял карандаш.
Стало ясно, что я еще не дорос до школы и учеба моя кончилась.

     Может это была последняя капля терпения отца, и он развелся с моей матерью, поделив нас: сын - отцу, дочка - матери. Следующий раз я ее увижу только через десять лет. А сейчас встал вопрос: куда бедному “крестьянину” податься. Ребенку нужна новая мать.

     1948 год. КИЕВ.
   
     Отец познакомился в Киеве с женщиной - полячкой и отвез меня к ней. Помню, это была красивая женщина - ее звали Рэне. Она жила с родителями в центре Киева, ориентировочно рядом с построенным позже "Палац Украина". Приняли меня, как родного, всячески балуя и одаривая подарками. В общем жил: как сыр в масле. Кстати о масле - семья имела маленький маслобойный завод под Киевом. Меня откармливали сливками, сметаной. Наверное от этого я был "упитанным" мальчиком и меня дразнили "жир-трест-мясокомбинат".

     Там же я пошел в школу. Помню, ходил с портфелем, и мне казалось, что все мне завидуют. Когда приехал папа, мы гуляли по стоящему в руинах Крещатику.

     Но что-то не заладилось между отцом и тетей Рэне? Я думаю: причиной послужил ее отказ уехать из Киева в гарнизоны Дальнего Востока.
Однажды к нам пришли незнакомые люди и сказали, что они забирают меня к себе. Я  категорически не согласился, и тогда меня решили забрать силой. Я как мог сопротивлялся, орал во все горло и цеплялся за все. Даже задабривание конфетами не помогло. Но все-же меня увезли и, как оказалось, недалеко. Еще у отца в Киеве были три брата и сестра-тетя Фаина. Средний брат - Шура во время войны был десантником и погиб в одном из боев. Младший дядя Моисей был глухонемым. Старший брат дядя Илюша забрал меня в свою семью.

     Постепенно я стал привыкать. Да и как не привыкнешь если дядя Илюша работал на кондитерской фабрике, и они с тетей Шурой закармливали меня меня шоколадом.

     В молодости дядя Илюша был моряком, а во время войны - подводником на Черном море. С его слов, однажды его подводная лодка потопила транспорт, и моряки были представлены к боевым наградам, а нескольких, в том числе моего дядю,  представили к Звездам Героя СССР.  Но, по прибытии в порт, команда устроила "кипиш"  под пьяную лавочку, их повязали, а наиболее отличившихся лишили представления к наградам.

    Я не знаю, когда Дядя Илюша пристрастился, но выпивал он прилично. В Киеве кондитерская Фабрика "Бабаева" где мастером работал мой дядя и Ликеро-водочный завод были недалеко друг от друга и между ними шел негласный обмен: шоколад на спирт. Каждый день дядя Илюша на автопилоте добирался до дома и вырубался  под дубом, который рос около дома. Тётя Шура говорила мне:
— Иди посмотри, не пришел ли?
Если дядя Илюша уже лежал, она выходила на улицу, и мы вдвоем тащили его домой.

    Но все-таки это был замечательный дядя. На фабрике Бабаева изготавливались знаменитые “Киевские торты” и позднее дядя Илья, к праздникам, присылал нам в Москву с проводниками поезда Киев - Москва торт.  Мы получали от дяди Ильи телеграмму, где он указывал номер поезда и номер вагона. Мы ехали на вокзал и проводники передавали нам торт.

       Тетя Шура была строга ко мне - иногда мне доставалось. Фантазия из меня била ключом. Прямо напротив подъезда рабочие вырыли ров метр глубиной и чтобы переходить этот ров положили широкую доску. И черт меня дернул сдвинуть доску так,  чтобы один конец вовсе был на краю рва. Я спрятался и стал выглядывать: что из этого получится. И на мою беду шла пожилая соседка, которая и провалилась в ров. Славу богу, она ничего себе не сломала, но тетя Шура об меня сломала деревянную вешалку.

     С нами жил еще один папин брат -  дядя Моисей, он был глухонемой. Моисей  занимался спортом и, как говорили был чемпионом среди глухонемых.  Ко мне он относился с любовью, но я это не очень ценил и постоянно дразнил его, думая, что он не слышит. Но Моисей все понимал по губам. Тогда он брал меня за шкирку и тряс за перилами балкона на высоте третьего этажа. Моисей научил меня кататься на коньках. Я надевал валенки, а потом его ботинки с «Гагами» — для тех, кто не знает: «Гаги», они же «Дутики», они же «Канады». И так я в ботинках 45-го размера научился прилично кататься. У Моисея был бизнес: он со своей подругой раскрашивал презервативы, надувал их и продавал на улице - и неплохо на этом зарабатывал.

      
     В Киеве у меня еще была тетя Фаня. Она работала начальником детской колонии, ее муж - дядя Алексей Акимов и три их сына - мои двоюродные братья Борис, Шура и Игорь. Помню как дядя Алексей повез нас в бассейн плавать.
Дядя спросил меня умею ли я плавать? отвечаю: «Конечно, умею», — и тут же получаю поджопник, после которого оказываюсь в воде, начиная тонуть. Со смехом и шутками меня вытаскивают из воды, привязывают к животу веревку и опять толкают в воду. Я машу руками, ногами. Дядя Алексей идёт вдоль бортика, держит меня на поводке и приговаривает: «Хороший человек не тонет». Так на поводке я и научился плавать.
      
     Дядя Алексей был опытным фотографом, он и заронил в меня зерно, которое выросло в основную мою профессию. Когда мы гуляли с Акимовыми, дядя Алексей всегда брал с собой Фотоаппарат ФЭД (Феликс Эдмундович Дзержинский). Был такой советский фотоаппарат — точная копия немецкой Leica II. Начал выпускаться в 1934 году в Харькове. ФЭД стал самым массовым фотоаппаратом в СССР. Я задавал дяде Алексею много вопросов про фотографию, и он, поняв, что это мне интересно, начал учить меня азам: что такое диафрагма, выдержка. Когда я был в гостях у Акимовых и дядя садился печатать, он пускал меня в красную комнату: я смотрел, как увеличитель экспонировал на фотобумагу изображение с негатива, как в проявителе на бумаге появлялось позитивное изображение. Одним словом, я стал мечтать о том времени, когда у меня появится собственный фотоаппарат.

     Еще у дяди Алексея был фотоаппарат "Москва -2". Дядя постоянно фотографировал нас, иногда ставил фотоаппарат на треногу, включал автоспуск и бежал к нам, чтобы фотоаппарат щелкнул "семейное фото".
Моя мечта осуществилась через несколько лет, когда мне купили фотоаппарат «Смена»: это была пластмассовая «мыльница» с объективом, совмещающим в себе стёклышко и затвор. Но для меня это был настоящий фотоаппарат, и я бегал и «щелкал» всех «на американку» — незаряженным фотоаппаратом. Может, эта «Смена» и явилась тем стартом, который определил мою профессию на всю жизнь.

  Самый старший из моих двоюродных братьев - Игорь впоследствии стал писателем и экстрасенсом.  1978 году в Багио проходил матч за звание Чемпиона мира по шахматам между Карповым и Корчным В течении всего матча Корчной жаловался на психологическое воздействие из зала, не исключено, что в зале находился Игорь.
А теперь — о родителях моего отца. Мой дедушка был наполовину еврей,  наполовину украинец, а бабушка — украинка. Дедушка воевал в партизанском отряде под Киевом. Партизаны жили в лесах. Немцы их боялись и жестоко расправлялись, если те попадали в плен. Однажды дедушка вместе с другом пришёл в Киев и попросился переночевать у знакомой. Но женщина, испугавшись, побежала в комендатуру и донесла, что у неё партизаны. Гестаповцы забрали дедушку и его товарища. А потом их повесили на Крещатике.


Отец иногда приезжал в Киев, и мы с ним гуляли по городу.  Однажды он взял меня на футбол — это был 1948 год. Играли киевское «Динамо» и ЦДКА(Центральный Дом Красной армии). Папа был болельщиком «армейцев». Мне восемь лет, но этот день я запомнил, и на долгие годы ЦСКА стала тоже моей командой. И я заболел футболом — не тем, дворовым, со штопаным и перештопанным мячом, а настоящим, где играли «Спартак», «Динамо», ЦДКА, где играли великие футболисты: Федотов, Бобров, Нетто, Дементьев, Пономарев, Кесарев. Я не могу всех перечислить — остальные тоже могли быть упомянуты, поэтому каждый из них вошел в анналы советского футбола. Тбилисское «Динамо», армянский «Арарат», чуть позже «Кайрат», «Пахтакор»…

  Киевский стадион «Динамо» в те годы представлял из себя футбольное поле: с одной стороны — трибуны, с другой — высокий холм, где тоже располагались болельщики. Я не знаю, почему одни сидели на трибуне, а другие — на холме. Но мы с отцом сидели на холме.

Вдоль дороги, недалеко от нашей «трибуны», стояли женщины и торговали семечками. Болельщики были разборчивыми: одному нравились каленые семечки, другому — жареные, третьему — сушеные. Поэтому, выбрав, платили деньги, и хозяйка, достав кулек, сделанный из газеты, наполняла его из мерного стакана. Тетки были смекалистые и обрезали стаканы так, что стакан был на одну треть меньше. Болельщики — люди щедрые и не обращали на эти «хитрости» внимания.
Так вот: вы говорили, сколько стаканов берете, она насыпала семечки в кулек, сделанный из газеты, или сыпала прямо в карман. Придя на трибуны, все дружно начинали лузгать семечки, и к концу игры у каждого под ногами были горы шелухи.

Еще были болельщики, которые приходили коллективом и приносили с собой выпивку. В то время на это никто не обращал внимания — хочешь, пей. Расположившись на холме, доставали закуску: колбасу, сало, огурцы, помидоры, хлеб. Самый рукастый все нарезал и выкладывал на газетку. Водка: «Московская особая» или "Русская» или самодельная "горилка" разливалась по граненым стаканам, обязательно принесенным с собой. Выпивали за первый удар.

– Извините, отвлекся, а пора уже по второй, а голов все нет.
Тогда кто-то замечает:

— А здорово сегодня в воротах стоит Никаноров!

И тут же все подхватывают:

— Пьем за Никанорова!

И тут забивают — быстренько налили и выпили.
Здесь надо сказать, что болельщики, кто за кого болел, были дружны: не было злости, антагонизма. Были только шутки, подколы. Уже потом я узнал, что «Спартак» — это мясо, ЦСКА — кони, «Динамо» — менты, «Локомотив» — паровоз.

Вот такая картина была на трибунах: ни пьяных, ни драк, ни милиции. Милиция на стадионах появилась в 80-х годах, и я помню причину ее появления, но об этом позже.


Я очень любил майские праздники. Меня наряжали, как новогоднюю елку, и мы шли гулять по Крещатику. В 1949 году Киев лежал в руинах: на Крещатике не было ни одного целого дома, под завалами можно было увидеть разбитые танки, орудия.
   
Разрушенный Киев восстанавливали в основном пленные немцы. Их бараки, обнесенные высоким забором, находились недалеко от нашего дома. Я брал кусок хлеба и бежал к забору, где обязательно кто-то из пленных немцев звал:

— Юнга, юнга!

По крайней мере, мне так слышалось. Я подбегал к месту, откуда слышался голос, и бросал хлеб через забор. Через некоторое время из-за забора прилетала деревянная игрушка — это был или самолёт, или медведь с мужиком, которые пилили бревно.

В некоторых местах забора были небольшие щели: кто-то из пленных просовывал просящую руку со словами:

— Брэд, брэд…

Я приехал с Дальнего Востока и воспринимал немцев не как другие дети, перенесшие войну, и, может быть, поэтому мне их было жалко. Иногда солдат на вышке кричал мне, чтобы я не бросал хлеб, но это было иногда.


  1950 год. ПРОЩАНИЕ С КИЕВОМ.

На Сахалине в части отца был сослуживец по фамилии Кацнельсон, и хоть был он еврей, никто его не притеснял: служил на Сахалине и радовался жизни. А у него была жена, которая однажды, видя, как страдает в одиночестве папаша, сказала:

— Марк, у меня в Москве есть замечательная подруга, и тоже одинока. Может, познакомить?

Какой дурак откажется от такого предложения — счастье само в руки идет. Поехал в Москву, познакомился и женился.


           В мае 1950 года за мной приехала новоиспеченная московская жена отца, ставшая мне тетей Лизой. И как в будущем она ни уговаривала называть её мамой, она осталась на всю жизнь т. Лизой.

Однажды, придя домой, я увидел тетку в трусах и лифчике с большим пузом, в котором уже формировалась моя будущая сестра Лена.

— Это твоя новая мама, — сказала тетя Шура, жена дяди Ильи.

Вот те на — а зачем она мне сдалась, подумал я и, исходя из своего богатого житейского опыта, понял: придется собирать манатки. И если уж тетка приперлась за мной из Москвы, то без меня она не уедет. И снова меня стали собирать в дорогу. Опять уговоры, слезы — и вот мы уже с тетей Лизой в поезде, едем в Москву. Я помню, как рыдал глядя в окно, перезжая Днепр. За окном были видны торчащие из воды разрушенные остатки моста. Я в слезах уезжал из так полюбившегося и родного Киева.

Я белугой прорыдал всю ночь в поезде, а утром мы подъезжали к Москве. В то время Подмосковье не производило хорошего впечатления: заброшенные деревни, убогие дачи.