Гули-гули

Это был вторник, час дня, когда Семен Иванович Квашнин, старший менеджер по оптимизации бизнес-процессов средней руки, внезапно проснулся.

Проснулся он не в том смысле, в каком просыпаются по будильнику, с мутной головой и единственной мыслью о кофе. Нет, он именно что проснулся. Как будто с его глаз сняли мутную пленку, которую он раньше не замечал, а с ушей — вату, к которой он привык с детства. Он сидел в своем офисном кресле модели «ЭргоСофт Плюс», смотрел на экран монитора, где висела таблица с показателями KPI за третий квартал, и вдруг понял три вещи.

Первое: таблица перед ним — это бессмысленный набор цифр, созданный для того, чтобы начальник Семена Ивановича мог отчитаться перед своим начальником, а тот — перед акционерами, которые ни одной таблицы никогда в жизни не видели.

Второе: сам Семен Иванович последние пятнадцать лет занимался ровно тем же самым — создавал видимость деятельности, чтобы поддерживать существование системы, единственной целью которой было поддержание собственного существования.

И третье, самое неприятное: он — единственный человек в этом здании, кто это понимает.

Первые минут десять Семен Иванович сидел неподвижно, пытаясь совладать с новыми ощущениями. Это было похоже на то, как если бы вы всю жизнь носили очки с розовыми стеклами, а вам их внезапно сняли, и выяснилось, что мир не розовый, а скорее серо-буро-малиновый в крапинку. Не то чтобы уродливый, но совершенно другой. И, главное, непонятно, как в нем жить.

Потом он подумал о жене. Это была четвертая мысль. Жена, Вероника Павловна, работала в смежном отделе и занималась «развитием корпоративной культуры». Раньше Семену Ивановичу казалось, что это важное и нужное дело. Теперь же он с ужасающей ясностью понял, что ее работа — это убеждать сотрудников в том, что они счастливы, хотя на самом деле они просто устали. Что она, по сути, — профессиональный иллюзионист, фокусник, гипнотизер. И что она искренне верит в свои фокусы. Это было самое страшное.

Он подумал о детях. Сын-студент изучал «цифровой маркетинг» и мечтал о стажировке в крупной корпорации. Дочь-школьница хотела стать блогером. Раньше Семен Иванович гордился ими. Теперь он увидел, что они — идеальные винтики для той самой машины, которую он внезапно разглядел. Машины, перемалывающей человеческие жизни в отчеты, а отчеты — в иллюзию прогресса.

— Однако, — сказал он вслух.

Секретарша Зиночка, проходившая мимо с подносом, уставленным стаканчиками с дымящимся латте, остановилась.

— Вы что-то сказали, Семен Иванович?

— Однако, — повторил Семен Иванович. — Зина, скажите мне честно. Вы счастливы?

Зиночка замерла. Вопрос был настолько неожиданным, что она едва не уронила поднос.

— Ну... У нас очень хороший соцпакет, — ответила она наконец.

— Я не про соцпакет, — сказал Семен Иванович. — Я про счастье. Вот вы просыпаетесь утром, и у вас есть ощущение, что вы делаете что-то важное? Что ваша жизнь — она не просто набор действий, а что-то... целое?

Зиночка смотрела на него с тем выражением, с каким обычно смотрят на человека, который внезапно заговорил на языке, отдаленно напоминающем человеческий, но все же непонятном.

— У меня абонемент в фитнес, — сказала она. — И в следующем месяце обещают премию. Если показатели будут...

— Спасибо, Зина, — мягко перебил ее Семен Иванович. — Вы мне очень помогли.

Он встал и вышел из офиса. Навсегда. Он не знал, куда идет. Но он знал, что оставаться здесь больше нельзя.

Он шел по улице и смотрел на людей. Раньше они казались ему просто прохожими. Теперь он видел их как будто в рентгеновском спектре. Вот этот мужчина в дорогом пальто — он не идет, он несет себя, как ношу, как драгоценный груз, который нужно доставить из точки А в точку Б, не расплескав. Вот эта женщина с коляской — она не гуляет, она выполняет социальную функцию, и мысли ее где-то далеко, в завтрашнем отчете или вчерашней ссоре. Вот стайка подростков — они смеются, но смех их какой-то неживой, заемный, как будто они подсмотрели его в ролике из интернета.

И тут Семен Иванович понял главное.

Все эти люди — они не плохие. Они не злые. Они просто спят. Они живут в мире, который кто-то построил для них, и ни разу не задали себе вопроса: а почему он устроен именно так? А можно ли иначе? А чего, собственно, я сам хочу — не от того списка, что мне выдали в колледже, не от рекламы, не от начальства, а от себя самого, глубинного, настоящего?

Он сел на скамейку в сквере. Было холодно, но он этого не замечал. Перед ним, как на экране того самого монитора, разворачивалась картина его новой жизни. И картина эта была, прямо скажем, нерадостной.

Цели, которые он увидел, были ясны и просты. Но трудностей было больше.

Цель первая: остаться проснувшимся.

Он уже понял, что система, из которой он вышел, имеет мощнейшие механизмы усыпления. Привычка. Страх. Комфорт. Жена скажет: «Сема, ты переутомился, возьми больничный». Сын скажет: «Пап, ну ты даешь, какие-то у тебя инфоцыганские настроения». Дочь просто покрутит пальцем у виска. Мир, который он покинул, будет мягко, но настойчиво тянуть его обратно. Не угрозами — заботой. «Ну, куда ты пойдешь? У тебя же ипотека». «А как же дети? Им еще учиться». «Ты же столько лет в компанию вложил, нельзя же все бросить». «Да и не шешнадцать тебе уже!». И Семен Иванович понимал: самый страшный враг его нового состояния — не зло, а уют. Теплая ванна, в которую хочется нырнуть и забыться.

Цель вторая: найти своих.

Где-то должны быть другие проснувшиеся. Не может быть, чтобы он был единственным. Должны быть те, кто уже прошел этот путь и научился жить с открытыми глазами, не сходя с ума от увиденного. Но где их искать? В интернете? Там тонны бессмысленной информации, и найти настоящий сигнал среди шума — все равно что искать иголку в стоге сена, причем неизвестно, иголка ли тебе нужна. Может, они вообще не в Сети. Может, они в горах. Или в библиотеках. Или в гаражах, где играют гаражный рок 60-х.

Цель третья: научиться говорить.

Он попытался объяснить Зиночке — и не смог. Он понял, что язык, на котором он говорил всю жизнь, не приспособлен для передачи того, что он теперь знает. Нужно изобретать новый. Или вспоминать старый, забытый. Может быть, тот, на котором писали Стругацкие. Может быть, тот, на котором поют The Sonics. Может быть, язык молчания и поступков.

Трудности же были такие.

Во-первых, он по-прежнему хотел есть. И его семья тоже. А деньги были только те, что он заработал в системе. Значит, нужно было найти способ существования, не возвращаясь в сон. Это было невероятно сложно.

Во-вторых, он боялся. Не за себя — за них. За жену, которая верит в свои фокусы. За сына, который мечтает стать винтиком. За дочь, которая хочет быть блогером. Что будет с ними, если он попытается их разбудить? А если не попытается — что будет с ним самим? Можно ли любить спящих, зная, что они спят?

В-третьих, он не знал, что делать с открывшимся ему знанием. Ну, проснулся ты. Ну, увидел ты, что мир — это чудовищный театр абсурда, где все играют роли, сами того не осознавая. Что дальше? Кричать на улицах? Писать трактаты? Уйти в монастырь? Или просто жить, стараясь не участвовать в общем безумии, и ждать, пока остальные проснутся сами? И проснутся ли они вообще?

Семен Иванович посидел еще немного, глядя на серое ноябрьское небо. Достал телефон. Набрал номер.

— Вероника? — сказал он. — Я уволился.

Трубка молчала секунд десять.

— Как уволился? — спросила Вероника Павловна изменившимся голосом. — Совсем?

— Совсем. Я проснулся, Ника.

— Ты... что?

— Это сложно объяснить. Я приду домой и попробую. Только ты постарайся меня услышать. Хорошо? Просто услышать. Как будто мы с тобой только что познакомились. Как будто мы с тобой — два человека, которые ничего друг про друга не знают, но очень хотят узнать.

И тут случилось странное. Вероника Павловна, которая обычно в таких ситуациях начинала кричать, или плакать, или угрожать, что вызовет врача, вдруг замолчала. А потом сказала тихо:

— Знаешь, Сема... Мне сегодня тоже приснился странный сон. Будто я — фокусник, и все мои фокусы — просто крашеные тряпки. И я стою на сцене, а зрителей нет. Вообще никого.

Семен Иванович почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

— Ты где сейчас? — спросил он.

— В офисе. Но я, кажется, тоже сейчас уйду.

— Приходи в сквер на Садовой. Тут скамейка. И небо. И голуби. Идиоты, конечно, но живые.

— Скоро буду, — сказала Вероника Павловна.

Семен Иванович отключил телефон и улыбнулся. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, как они проживут без зарплат, без должностей, без привычного уютного сна. Но он вдруг понял: то, что сейчас произошло, и есть самое важное. Не цели. Не трудности. А то, что он не один. Что еще кто-то проснулся. И что теперь можно попробовать жить. По-настоящему. С открытыми глазами. В серо-буро-малиновом мире, который, если честно, гораздо интереснее, чем тот розовый сон, из которого он вышел.

Голубь на брусчатке подошел к его ботинку, посмотрел круглым глазом и сказал:

— Гули-гули.

Семен Иванович посмотрел на голубя и понял, что даже это теперь имеет смысл.