Никодим 3

В течение 1964 года мне пришлось ещё несколько раз встречаться с владыкой Никодимом (уже митрополитом Ленинградским и Ладожским,а вскоре «и Новгородским»). Мы встретились в марте в Голландии, в Дрибергене, где происходила какая-то не то экуменическая, не то миротворческая конференция. Он меня вызвал на эту конференцию повидаться с ним и я приехал вместе с игуменом (впоследствии архимандритом) Корнилием. Во время нашей встречи с владыкой Никодимом, игумен Корнилий показал ему газету, где впервые были опубликованы обращения верующих из Советского Союза о преследованиях в Минской области и особенно в Почаеве.

Митрополит Никодим бегло просмотрел текст и вдруг совершенно растерялся, потерял своё обычное самообладание, по всему стало ясно, что текст этот он видит впервые. «Да, это нужно проверить...– насколько это, правда и как попало за границу», – несвязно говорил он, а потом взял документ и удалился. Вернувшись через несколько часов, он уже совершенно спокойно говорил:"Всё это антисоветская пропаганда в атмосфере холодной войны, а скорее просто фальшивка сфабрикованная на Западе. В ней масса неточностей и неправды, не надо этому верить!»

В конце сентября того же года Патриарх Алексий совершал по приглашению Англиканской Церкви поездку в Англию в сопровождении целого ряда лиц и во главе с митрополитом Никодимом. Чтобы встретиться с Патриархом я тоже поехал в Лондон. Здесь я был принят Патриархом, несколько раз говорил с митрополитом Никодимом.

В Лондоне на Темзе в день Богоявления Господня был совершён православными крестный ход и крещенское водосвятие, имевшее характер своего рода протеста и демонстрации против гонений на Церковь в Советском Союзе. Наш Экзарх архиепископ, впоследствии митрополит, Антоний возглавлял богослужение.

Протоирей Сербской Церкви Владимир Родзянко произнес пламенную речь о преследовании Церкви (сам владыка Антоний ничего не говорил). Об этом богослужении было заранее написано в газетах, посему собралось множество народу и вообще всё дело сильно нашумело. Понятно, что вся эта демонстрация очень не понравилась большевикам, которые стали давить на Московскую Патриархию, чтобы экзарха Антония сместили с его поста. Патриархия долго не хотела вмешиваться, но, наконец, уступила с решением всё обставить «приличным образом».

Дело облегчалось для них тем, что у владыки Антония при всех его выдающихся личных качествах как пастыря и проповедника, умеющего привлекать людей к Церкви, были крупные административные недостатки (он не отвечал на письма, не ездил в Париж и запустил там все дела Экзархата, так что целый поток жалоб шел из Парижа в Моск.Патриархию). Однако в самой Англии дела у владыки Антония шли хорошо. Причина, по которой Куроедов требовал его удаления, крылась совсем в другом. Как бы то ни было, патриаршая делегация со Святейшим во главе отправилась в Лондон с намерением предложить архиепископу Антонию добровольно подать в отставку от должности Экзарха (оставаясь правящим архиереем в Англии). Об этой поездке узнал в Женеве наш представитель при Всемирном совете Церквей отец Виталий Боровой и страшно обеспокоился! Он подсел на самолёт Патриарха в Женеве (где он посещал Всемирный совет Церквей ) и как мне рассказывал сам о.В.Боровой, всю дорогу вел разговор с владыкой Никодимом. Он убеждал митрополита Никодима не настаивать на увольнении архиепископа Антония, так как тот пользуется огромной популярностью на Западе, в инославных и экуменических кругах, не говоря уже о православных. Отец Виталий говорил, что эта отставка нанесёт громадный вред Московской Патриархии и будет воспринята как (именно!) гонение на Церковь. «Мне удалось убедить владыку Никодима. Он обещал не вмешиваться в это дело, во всяком случае не настаивать на увольнении архиепископа Антония», – рассказывал мне о.Виталий.

По-видимому, митрополит Никодим исполнил своё обещание и не вмешался. Накануне отъезда из Англии Патриарх принимал вечером, в присутствии митрополита Никодима, архиереев нашего Экзархата по отдельности. Когда он принял меня, я вручил ему письмо от нашего парижского архимандрита Дени Шамбо. Не читая его, Патриарх спросил: «Скажите, что произошло между о.Дени и вашим бывшим Экзархом митрополитом Николаем? Почему они разошлись и не могут работать вместе?» Я сказал, что «С владыкой Николаем не только о.Дени, но и никто не мог работать. Он был крайне подозрительный и нервный человек, а поэтому мы все облегчённо вздохнули и были рады, когда на его место был назначен владыка Антоний». Это было чистой правдой, но, зная о ситуации, мне хотелось подчеркнуть качества владыки Антония и поддержать его. «Почему, ведь он не справляется со своим делом как Экзарх?» – удивился Патриарх. Я ответил, что у него могли быть некоторые административные промахи, не отвечал на письма, не ездил в Париж и т.д., но всё это мы готовы терпеть. Важно, что он хороший пастырь и духовный руководитель, его любят и ценят не только в Англии.

«Да, он хороший приходской батюшка», – ответил Патриарх. Хочу заметить, что при этом разговоре присутствовал и митрополит Никодим, он сидел молча и ни во что не вмешивался. Выйдя от Патриарха я понял, что положение архиепископа Антония сильно пошатнулось и решил рассказать ему о разговоре с Патриархом.

Мы встретились с ним только на следующее утро, когда пили чай в его доме, где я остановился вместе с епископом Алексием (Ван дер Менсбрюгге). Неожиданно владыка Антоний произнёс: «Вчера Патриарх предложил мне подать в отставку и просил подготовить моё прошение и подать его». Мы были поражены, хотя после моего вчерашнего разговора с Патриархом можно было этого ожидать. И вот как Владыка Антоний рассказал подробности встречи: «Вчера Патриарх принял меня поздно вечером. Пока я ожидал приёма, ко мне подошёл Даниил Андреевич Остапов (это официально личный секретарь, наследственный лакей в семье Симанских, пресловутая личность, получившая кличку "Даниил всея Руси" или даже «Имже вся быша» прим. А.В.) Он начал подробно расспрашивать, как моё здоровье, не переутомляюсь ли я от дел, справляюсь ли с ними, не тяжелы ли для меня обязанности Экзарха и всё в таком духе». Архиепископ Антоний по скромности, естественно, ответил, что, конечно ему трудно, что он плохо справляется, что здоровье у него слабое... (но это не имело под собой значения об отказе от экзаршества). После этого расспроса Остапов вошёл к Патриарху и сказал ему, что архиепископ Антоний сам признаёт, что не справляется со своими обязанностями и даже ими тяготится! Через несколько минут владыку вызвал Патриарх, который сразу сказал ему: «Я слыхал, что Вы не справляетесь со своими обязанностями как Экзарх и тяготитесь ими... предлагаю Вам подать прошение об освобождении Вас от обязанностей Экзарха по состоянию здоровья. Прошу приготовить это прошение к завтрашнему утру и вручить его мне до отъезда из Англии».

«- Я так и сделал. Написал прошение и сейчас иду подавать его Патриарху», – закончил свой рассказ архиепископ Антоний (добавлю ко всему, что в последние дни он был награждён орденом Святого Владимира первой степени, официально – за организацию приёма делегации в Англии, но скорее, чтобы «позолотить пилюлю» отставки).

А протоирей Виталий Боровой, комментируя роль Д.А.Остапова в этом деле, резонно сказал мне: «Роль Остапова, как агента Куроедова и КГБ, в организации и проведении отставки владыки Антония выявилась с полной ясностью и в полный рост. То, чего не захотел сделать митрополит Никодим, успешно проделал Остапов».

Пребывание Патриарха в Лондоне ознаменовалось неприятными и для митрополита Никодима инцидентами.

Дело началось с того, что архиепископ Антоний настоял, чтобы для встречи Патриарха был приглашён среди гостей митрополит Николай (Ерёмин), наш бывший Экзарх. Архиепископу Антонию хотелось «утешить» бывшего Экзарха в его отставке (он ушёл на покой за полтора года до этого) и вместе с тем дать возможность, как тот сам просил, повидаться с Патриархом и «нажаловаться» на митрополита Никодима. Официально митрополит Николай (Ерёмин) получил приглашение на встречу через архиепископа Кентерберийского Михаила Рамзея. Он считал, что митрополит Николай стал «жертвой гонений» и пригласил его как бы в «пику» владыке Никодиму, которого не выносил, считал его «темной лошадкой», хотя лично не знал.

Столкновения между архиепископом Кентерберийским Михаилом Рамзеем и митрополитом Никодимом начались почти сразу после одного публичного выступления (или пресс-конференции), в котором митрополит Никодим стал говорить о свободе веры в СССР в «пределах конституции» (что означало это осторожное выражение?)

В ответ на выступление митрополита Никодима, архиепископ Михаил Рамзей сказал ему: «Мы не можем требовать от Вас, чтобы Вы публично говорили правду, но Вы не должны говорить явной лжи!» Тут митрополит Никодим вскипел и резко заявил, что он не может позволить, чтобы ему делали такого рода замечания.

В продолжение лондонского визита такие инциденты происходили несколько раз. Как пример, на званом обеде в честь Патриарха, который устраивал архиепископ Кентерберийский Рамзей, Патриарх, естественно, сидел рядом с ним (или напротив него), но зато следующее по почёту место было отдано не митрополиту Никодиму (как полагалось бы!), а бывшему Экзарху, «жертве гонений» митрополиту Николаю. Митрополиту Никодиму было отведено место значительно ниже, рядом с английским послом в Москве. «Мы думали, что митрополиту Никодиму будет интересно и даже полезно для Церкви познакомиться и поговорить с английским послом в Москве. Тем более что тот понимает по-русски», – с наивным видом рассказывали мне впоследствии англикане. «Хотя мы думаем, что это всё «штучки» архиепископа Кентерберийского».

Как бы то ни было, митрополит Никодим смертельно обиделся. Хотя и занял предназначенное ему место, но ничего не ел, мрачно насупился в тарелку и ни с кем не разговаривал. В результате этого случая у митрополита Никодима на долгие годы образовалось враждебное чувство к Англиканской Церкви. Должен сказать, что после ухода на покой архиепископа Кентенберийского Михаила Рамзея и назначения на его место архиепископа Коггена враждебность его к англиканству сильно смягчилась, отношения стали более нормальные, чтобы опять натянуться после введения англиканцами женского священства.


Почти непосредственно после моего посещения Англии, я был приглашён Моск. Патриархией в Россию, где провёл две недели, с 5–20 октября 1964 года. Это была моя первая поездка после четырёхлетнего перерыва. Официально я был приглашён на вручение мне диплома доктора богословия Ленинградской Духовной Академии за моё издание греческого текста «Огласительных Слов» Преподобного Симеона Нового Богослова. Но как не покажется странным, у меня сложилось впечатление, что после прошения отставки архиепископа Антония, Патриархия искала, кого бы назначить на его место, и захотела посмотреть на меня, насколько я для них подхожу. Чувствуя это, я сделал всё возможное, чтобы провалить мою собственную кандидатуру. Я совершенно не желал быть Экзархом, а занять место уволенного и популярного владыки Антония тем более; на меня бы все обрушились.

На следующий день приезда в Москву я был приглашён на ужин митрополитом Никодимом на его подмосковную дачу в Серебряном Бору. Большая деревянная дача на одном островке Москва реки, покрытом сосновым лесом. У всей советской верхушки там были дачи и митрополиту Никодиму было разрешено приобрести себе этот дом под предлогом приёма иностранных гостей и важных советских чиновников. Он там жил довольно много. Дом был прекрасно обставлен, хотя в нём постоянно, что- то перестраивалось, ломалось и менялось. На даче было совершенно потрясающее собрание икон! Ничего подобного я никогда не видел.

Меня ожидал сюрприз: П.В.Макарцев, помощник Куроедова по Совету и делам религий (или как он там в то время назывался ? Как и у «ЧЕКА», название его менялось, но сущность оставалась прежней)

Я был удивлён неожиданной встречи. Сели ужинать, митрополит Никодим во главе стола, я направо от него, Макарцев налево, напротив меня. Видно было по всему, что он здесь бывает часто и чувствует себя как дома. Говорили, что он с митрополитом Никодимом «на ты», но я этого не заметил. Слышал я и о том, что владыка Никодим спаивает его и тогда добивается уступок для Церкви и разрешения тех или иных вопросов, но насколько это была правда, я не знаю. Впрочем, (...как отступление) это было распространённое явление в Советском Союзе, когда архиереи спаивали уполномоченных, чтобы они лучше относились к Церкви. Таким «методом» особенно пользовался, как говорят, Рижский римо-католический архиепископ. Сейчас, однако, Макарцев оставался всё время трезвым. Перед ужином стали угощать коньяком, я его терпеть не могу и отказался. «Что ж Вы, Владыка Василий, живя за границей, забываете наши русские традиции?» – как-то язвительно заметил Макарцев. «Какие традиции возразил я, – У нас на Руси было принято перед едой пить водку, а не коньяк». Произошёл переполох, митрополит Никодим распорядился, вопреки моим протестам, принести водку и её сразу принесли из соседней комнаты. Но я категорически отказался пить (не люблю!) В продолжение ужина давали только вино.

Разговор за столом почему-то стал принимать странный оборот, затрагивались «патриотические темы».

Макарцев меня спросил, «Вы прибыли, конечно, на советском самолёте?» «Нет», – ответил я. – «А почему не на нашем?» – «В этот день недели нет самолёта Аэрофлота. Если бы дожидаться следующего, я бы опоздал на празднование в Лавре».– «А Вы бываете в Советском посольстве на наших больших национальных праздниках, Октябрьской Революции и Первого мая? Вас приглашают?» – «Нет, – ответил я, – не бываю, и не приглашают». – «Хотите, мы напишем. Чтобы Вас приглашали?» – оживлённо сказал Макарцев. Но тут в разговор вмешался митрополит Никодим и произнёс: «Владыка Василий, постоянно живёт за границей, и ему не нужно бывать на приёмах в посольстве. Это могло бы только повредить нашей Церкви там, прихожане стали бы смущаться. И не надо писать, чтобы приглашали». «А что, Ваши верующие, вероятно, принадлежат к старой интеллигенции, к эмигрантам?» – спросил ещё Макарцев. «Да, в большинстве это старая русская диаспора ответил я, – но есть и бельгийцы, и французы перешедшие в Православие».

Вот в таких, в сущности, не серьёзных разговорах проходил ужин и я начал недоумевать, почему меня пригласили «на Макарцева». И вдруг митрополит Никодим как-то сосредоточился, задумался, переглянулся с Макарцевым и, помолчав минуту и каким-то серьёзным голосом проговорил, (я сразу почуял, что начинается настоящее дело ): «Удивил нас владыка Антоний своим прошением об отставке. Вот уж не ожидали. Чего это ему вздумалось? Он нас огорчил!» Сердце моё так и забилось. Ведь как мы знаем, это всё было не так и неправда. Но в свою очередь я удивился: неужто владыка Никодим так наивен, чтобы полагать, что архиепископ Антоний не рассказал мне о подлинных обстоятельствах его отставки, от кого исходила инициатива, и как всё было «хорошо» обставлено. Нет, митрополит Никодим не был так наивен, с его стороны это был сознательный маневр, чтобы я усвоил и подтвердил официальную версию: добровольную, по собственной инициативе и по состоянию здоровья отставку владыки Антония. «Насколько мне известно, – ответил я, – сам Патриарх предложил архиепископу Антонию подать прошение об освобождении от должности Экзарха. И мы все очень огорчены таким оборотом дела и его уходом». Тут в разговор вмешался Макарцев, и они вместе с митрополитом Никодимом начали критиковать владыку Антония как Экзарха (запустил все дела, не отвечает на письма, идут на него жалобы и т.д.) На что я ответил: «Как мне известно, в Англии все им довольны, да и в Париже не так всё плохо. Мы очень ценим его как человека и Экзарха, гораздо больше, чем его предшественника, митрополита Николая». «- Ну ещё бы, это был казак, ему бы шашкой рубить, а не литургию служить» – сказал Макарцев и засмеялся. «Это не так, – возразил я, – митрополит Николай по физическим недостаткам был освобождён от службы в строю и во время войны был военным чиновником. А поэтому ему никогда не приходилось «рубить». А владыку Антония мы ценим за его пастырские способности и личные качества. Кроме того, он пользуется широкой известностью и популярностью в инославных кругах западного мира. Его увольнение произведёт большой шум на Западе и будет понято как гонение на Церковь». Последний аргумент видимо произвёл впечатление на Макарцева, он задумался и сказал: «Так что же, по-Вашему, нужно делать?» На что я ответил: «Очень просто, не принять прошения архиепископа Антония и оставить его на должности Экзарха».

На этом разговор прекратился и на лицах моих собеседников я увидел явное разочарование от моего предложения. Они обманулись в своих ожиданиях и конечно полагали, что я присоединюсь к критике архиепископа Антония, и одобрю его увольнение. Моя защита владыки Антония их разочаровала, а, следовательно, и моя готовность сотрудничать с ними. Словом моя кандидатура отпала сразу и «смотрины» провалились, чему я был только рад!

Как ни странно, последствия нашего ужина окончились для архиепископа Антония совсем благополучно. А именно, заседание Синода, на котором, как я слыхал от сопровождавшего меня по Москве священника, где должно было рассматриваться прошение владыки Антония и назначение нового Экзарха, было в последнюю минуту отменено. Через некоторое время он был вызван в Москву, виделся с Куроедовым и Макарцевым и не только не был уволен, но подтверждён в должности Экзарха и возведён в сан Митрополита.

Через два дня после ужина у митрополита Никодима я был на празднике Преподобного Сергия в Лавре. Разговорился во время всенощной в Троицком соборе с одним молодым иеромонахом, имя которого забыл. Ранее он состоял иеродиаконом при митрополите Никодиме. Он мне сказал «Я его любил и уважал за его большие достоинства, но потом мы с ним совершенно разошлись. Когда я пытался ему рассказывать о бесчисленных случаях притеснения и насилия над верующими, реакция его была всегда одна и та же: Сами виноваты. Дураков бьют! Никогда ни малейшего сочувствия пострадавшим за веру, всегда оправдание и защита гонителей. Верующие, со слов его, всегда сами были виноваты, потому что нарушали советские законы. Или это были обыватели, неспособные охватить всю сложность положения и путь самой Церкви в настоящее время. В конце концов, я не выдержал. Порвал с митрополитом Никодимом и ушёл от него».

Через два дня я переехал в Ленинград на акте Духовной Академии, празднике Святого Апостола Иоанна Богослова. Сам митрополит Никодим вручил мне докторский диплом, облобызался, произнёс прочувственную приветственную речь. Всё прошло необыкновенно торжественно и пышно. На праздник Покрова я уже снова был в Троице-Сергиевой Лавре, где был совершён такой же акт, но со стороны Московской Духовной Академии. Здесь я случайно встретился и разговорился с архиепископом Калужским и Боровским Ермогеном (Голубцовым), вскоре уволенным на покой. Среди других тем я спросил его, какого он мнения о митрополите Никодиме. «Он не наш, – ответил архиепископ Ермоген. – Он служит не Церкви, а государству. Или, в лучшем случае, и тому и другому. Нам таких не нужно. Но всё же он, как ни странно, лучше многих!»

***

Едва вернувшись из Москвы в Брюссель, я должен был почти сразу вылететь в Афины, где встретился с митрополитом Никодимом, который как и я прилетел для участия в работе Третьего Всеправославного Совещания на острове Родос (с 1 по 15 ноября 1964 года). С ним прибыл архимандрит Филарет (наш теперешний Экзарх) и епископ Илия, который сейчас стал Грузинский Патриарх. Во время Совещания мы втроём обедали за отдельным столиком и вели оживлённые разговоры. Помню, что на эти дни пришлось празднование октябрьской революции. Так как эти дни попадали на субботу и воскресенье (заседаний в эти дни не было), то Митрополит Никодим решил поехать на эти дни в Афины, на приём в посольство СССР. Он заявил нам о своём намерении во время обеда. «Владыко, не делайте этого, – сказал я ему. – Вас все будут осуждать. Скажут, православный митрополит предпочёл официальный приём, общению со своими собратьями. В воскресенье кроме литургии предполагается поездка на пароходике в монастырь на остров Сими, Вам будет интересно и даже полезно для общего дела. Вы сможете пообщаться с участниками Совещания». Владыка Никодим ничего не ответил, но в Афины не поехал, а послал вместо себя одного из переводчиков. Тогда епископ Илия, остроумный по-восточному человек и любящий пошутить, стал иронизировать в присутствии митрополита Никодима и архимандрита Филарета: «Владыко Василий, как, разве Вы не едете на праздник октябрьской революции? Это не патриотично! Всякий советский гражданин должен присутствовать на этом празднике». «Но я не советский гражданин», – ответил я. «Как, Вы не советский гражданин? Этого не может быть! И Патриархия это терпит, не требует от Вас принять советское гражданство? Невероятно!» Всё это владыка Илия говорил с явной насмешкой, почти издеваясь над митрополитом Никодимом. Тот всё слушал и произнёс: «Это всё не совсем так, владыка Василий волен, иметь какое он хочет гражданство, нас это не интересует».

Отмечу ещё один эпизод мне запомнившийся. Во время Совещания, в одном из храмов Родоса совершалась всенощная и митрополит Никодим, сослужил и произнёс небольшое, но удачное слово, хотя и не без некоторой советской пропаганды. Стоящий рядом со мной проф. Братиотис (Афинского Богословского факультета) заметил мне, как бы комментируя слово владыки Никодима, но так что его хорошо услышали другие: «Хрущёв знал, кого посылал!»

Нужно сказать, что в представлении греков, Хрущёв слыл либералом и выдающимся человеком (роль его как гонителя Церкви была им не известна ). Поэтому слова Братиотиса носили характер похвалы митрополиту Никодиму, т.е. что Хрущёв оценил его выдающиеся способности.

Хочу остановиться ещё на одной подробности Родосского совещания. Я читал в газетах много лет спустя утверждения Августина, митрополита Козанского, Элладской Церкви, который на Родосском совещании сам не присутствовал, будто митрополит Никодим во время этого Совещания целыми днями звонил по телефону «в Кремль». Будто бы он по телефону испрашивал инструкций советского правительства и сообщал о ходе работы. Могу засвидетельствовать, что это сущая не правда. В гостинице на Родосе моя комната находилась рядом с комнатой владыки Никодима и сквозь стену (к сожалению тонкую), я мог невольно слышать каждое слово, когда он говорил довольно громко по телефону с Москвой. Он ни разу не говорил с советскими учреждениями и лицами, а исключительно с Внешним отделом Патриархии и только с духовными лицами. Он подробно рассказывал о ходе работ на Совещании, но никаких инструкций не испрашивал. Скажу, кстати, что представители Константинопольской Патриархии постоянно звонили в Константинополь к Патриарху Афинагору и, что тот даже предписал грекам уступить и согласиться на компромиссное решение. Не говоря, уже о том, что здесь присутствовали многочисленные представители греческого Министерства иностранных дел и что греки, особенно от Элладской Церкви, с ними постоянно совещались, обращаясь за инструкциями. Это я нахожу менее нормальным.

Вспоминаю, как на Родосе мы познакомились с одним греческим политическим деятелем, убеждённым демократом, высказывавшим нам свои, думаю, искренние русофильские, (но отнюдь не советофильские) чувства. Он открыто громил коммунизм, называл его варварскою и титаническою системой. Митрополит Никодим слушал молча и никогда не возражал. Как-то этот господин стал рассказывать о Венизелосе (премьер-министр Греции 1864–1936гг.) и о его столкновениях с королём Константином. И вдруг митрополит Никодим спросил меня: «А кто такой был Венизелос?» Оказывается, он никогда не слыхал ни о Венизелосе, ни о Константине. Я был поражён таким пробелом, результатом односторонности советского воспитания и изоляции живущих там людей от внешнего мира.

Чтобы покончить с «политической» стороной Родосского Совещания, скажу ещё, что когда мы уже вернулись в Афины, и я как-то утром выезжал в одной машине с митрополитом Никодимом из гостиницы, нас ожидал сюрприз. При выезде нас поджидала группа в пять-семь здоровенных мужчин, которые, завидев нас, дружно по-солдатски гаркнули: «Ясу, Никодиме!» ( что на простонародном греческом языке означает Здравствуй, Никодим) . Это была, несомненно, заранее организованная местными коммунистами демонстрация, если только не провокация греческой полиции, желавшей увидеть реакцию митрополита Никодима. Но тот никак не реагировал, а продолжал неподвижно сидеть в машине и ни один мускул на его лице не дрогнул. Мы никогда не говорили с ним об этом инциденте.

Родосское Совещание было связано со многими передвижениями, как в самом городе, так и в паломнических поездках по окрестностям. Мы ездили с митрополитом Никодимом в одной машине, и это дало мне возможность много с ним беседовать на богословские темы. Хотя мой разговор с ним был скорее своего рода «экзаменом», который я ему делал, он очень охотно беседовал и отвечал на вопросы, которые я ему задавал, и сам он со своей стороны тоже ставил вопросы. В результате этого длинного «экзамена» я могу утверждать, что все враждебные рассказы о владыке Никодиме лиц, как о человеке невежественном в богословии, не знающем богослужения и т.д. не соответствуют действительности. Конечно, владыка был человеком скорее практического ума, нежели богословского. Он не был учёным богословом (тем более глубоким богословом) – ведь именно так в последствии его восхваляли в надгробных речах. Но он, несомненно, обладал солидными и широкими богословскими знаниями, особенно в области богослужения и церковного устава, вполне достаточными для архиерея. А архиерей ведь не профессор, с него нельзя требовать много в области богословия. Могу сказать, что с годами уровень этих знаний у владыки значительно расширился и углубился.

Третье Всеправославное Совещание было самым большим по числу участников из всех православных совещаний такого рода. Главным предметом его работы был вопрос о начале богословского диалога с инославными: римо-католиками, англиканами и старо-католиками. Возникло много трудностей и не согласий. Только после ряда «закулисных» переговоров, дневных и ночных, чуть ли не до утра, удалось их уладить. И опять-таки в сильной степени благодаря упорству, тонкости, дипломатии и главным образом, умеренности митрополита Никодима, всегда думавшего о всеправославном единстве и о необходимости не нарушать его. В результате чего его авторитет во всеправославном масштабе, несомненно, укрепился, да и среди нашей делегации тоже. Так, когда мы по обыкновению обедали за нашими столиками, у нас начался разговор о признании Московской Патриархии греками в конце шестнадцатого века на поместных константинопольских соборах и о предоставлении ей тогда пятого места в ряду православных Патриархатов. Митрополит Никодим выразил сожаление, что Московской Патриархии не дали тогда более высокого места, и высказал мнение, что в то время можно было этого добиться. «Этого тогда не сделали, – заметил архимандрит Филарет, – потому что Вас тогда там не было. Вы бы сумели добиться».

И чувствовалось, что он сказал это искренне, а не из лести.

Мне вспоминается здесь другой разговор, хотя он был не на Родосе. Как-то митрополит Никодим выражал мне своё огорчение и удивление, как это старая Россия, не сумела и не успела завоевать Константинополь и водрузить крест на Святой Софии ."Теперь это, к сожалению, не возможно». – «Да, – сказал я – сначала англичане мешали, и Россия не хотела начинать большую войну из-за Константинополя, а потом когда это стало почти возможно, помешала революция».

В чём же, однако, причина той несомненной популярности и авторитета, которым к тому времени митрополит Никодим завоевал в православном мире, в экуменических кругах и вообще на Западе? В самой Русской Церкви, как мы отчасти уже видели, если не его власть, то его нравственный авторитет был более спорным. Постараемся ответить на этот вопрос по возможности полно и беспристрастно.

Первой и основной причиной влияния митрополита Никодима была его выдающаяся личность человека, несомненно, целеустремлённого и практического ума. Он был натурой сильной воли, тонкого понимания людей, природным вождём. В его личности было нечто гипнотизирующее, и многие поддавались его обаянию. Но это не всё. К этим основным качествам его личности присоединялась создавшаяся вокруг него легенда человека власти, первого по силе в Русской Православной Церкви и пользующегося полной поддержкой советского правительства. Эта власть часто была больше легендой, чем реальностью, но эта легенда действовала на людей. Люди любят пресмыкаться перед сильными или перед теми, кого считают сильными, особенно это распространено на Востоке, в греческом и ещё более арабском православном мире. Наконец, нужно прямо сказать. На многих действовала широко применяемая им система щедрой раздачи подарков. Он возил их за собой всюду, раздавал их направо и налево, располагал крупными денежными средствами, водка, коньяк и «бутерброды с икрой» и дорогие сувениры. И ведь ни один из русских архиереев, выезжавших из СССР за границу, такими средствами не обладал. Конечно всё это было довольно примитивно, но на многих действовало, более импонировало, чем подкупало. Но в самой России популярность митрополита Никодима, как мы уже отчасти видели по отзывам о нём, была значительно меньшей.

Нам пришлось лететь вместе на том же самолёте из Афин до Брюсселя после окончания Родосского совещания. По дороге он разговорился и начал рассказывать о Патриархе Алексии, вернее, жаловаться на трудности с ним: «Мы все жалеем, что патриарх Сергий так скоро умер. Если бы он прожил дольше, он многого бы добился для Церкви. А Патриарх Алексий робкий и равнодушный человек, он аристократ и барин, а поэтому смотрит на Церковь как на свою вотчину. Он считает, что может в ней распоряжаться, как ему вздумается. К архиереям он относится свысока, чуждается их, считает невеждами. Странная вещь, сам же их выбрал, сам их рукоположил, а теперь чуждается их. Свои аристократические связи ставит выше церковных отношений. Вспомните, как он в Лондоне после церковной службы снял с себя патриарший крест и дал протоирею Владимиру Родзянко, долго разговаривал с ним. Там в алтаре сослужили ему наши заслуженные, старые священники, никого из них Патриарх ничем не наградил и не сказал им ни слова. А протоирей Родзянко даже в нашей Церкви не состоит. И всё только потому, что дед о. Владимира был соседом отца Патриарха по новгородскому имению. Я был глубоко возмущён!» – закончил свой рассказ митрополит Никодим (который меня немало удивил).

 отзывов о митрополите Никодиме одним из наиболее верных и интересных я считаю мнение о. Ливерия Воронова, профессора догматики Ленинградской Духовной Академии, несомненно умного и богословски образованного человека, проведшего более десяти лет в лагерях. Он хорошо знал митрополита Никодима. Мы летели с о. Ливерием в последних числах августа 1966 года из Москвы в Белград для участия в Межправославной комиссии по подготовке диалога с англиканами. Как обычно в таких случаях, разговорились, что в советской обстановке бывало очень трудно. О. Ливерий давал о владыке Никодиме вполне положительный отзыв, признавал его способности, его заботы о Духовной академии, его поддержку профессорам, но вдруг заключил: «А всё же скажу Вам, непроницаемый это человек. Невозможно понять, что в нём!» Я с ним согласился. В Белграде и в других местах Югославии, которые мы посетили о. Ливерий и я, были поражены, насколько положение Церкви там лучше, чем в России. Крестный ход в Белграде с массовым участием детей, смелая речь епископа Василия к народу в монастыре Жича, открывающиеся семинарии и т.д. Особенно поражался о. Ливерий: «У нас это совершенно не мыслимо. Какая разница!»

Через некоторое время мне пришлось побывать в Англии, и в передаче Би-Би-Си по русской службе я рассказывал о моих впечатлениях, о поездке в Югославию. На вопрос: «Вы не раз бывали в СССР, а теперь побывали в Югославии, можете ли Вы сравнить положение Церкви в обеих странах?» – я ответил фразой о. Ливерия, не называя, конечно, его, тем более что это было и моё впечатление: «Громадная разница (в пользу Югославии). Никакого сравнения с СССР. То, что я видел в Югославии, в смысле свободы Церкви, просто немыслимо в современной России». Моё интервью по радио было услышано в Москве и стало известно митрополиту Никодиму.

Когда мы позже, встретились в Париже, он стал меня упрекать, что я, не зная хорошо положения Церкви в России, счёл возможным делать сравнительные оценки. Ему моё выступление по Би-Би-Си было особенно неприятно, так как я был в Белграде в качестве главы делегации Московской Патриархии. Чтобы опровергнуть упрёк митрополита Никодима, я вынужден был ответить: «Это не только моё впечатление, такое же впечатление вынес и один из членов нашей делегации, приехавший из России. А он-то знает хорошо». «Кто именно?» – спросил митрополит Никодим. Я, конечно, отказался назвать имя, а догадаться было трудно, нас было довольно много тогда. Митрополит Никодим видя моё упорство и нежелание называть имён, сразу переменил тактику. «Те, кто делает такое сравнение, упускают из виду основное различие между Югославией и Россией. В Югославии Православие – это, прежде всего, быт, национальная традиция, ничем не угрожающая властям, а потому она и терпит такое Православие. А у нас это вера, идеология, мировоззрение, исповедничество даже, отвергающее самые основы строя. Власть наша видит здесь опасность для себя и потому более жёстко относится к Церкви». Должен признать, что ответ митрополита был умным, по-своему, правдивым, но в нём чувствовалось оправдание преследований Церкви. В 1968 году я снова встретился с о. Ливерием в Брюсселе. Он обратился ко мне с упрёком: «Зачем Вы передали митрополиту Никодиму, что я сказал Вам в Белграде? Я ничего не боюсь, но мне неохота получать из-за Вас выговоры». – «Я не назвал Вас по имени, у него могли быть только догадки!» – «Да, я и сам заметил, что он точно не знает, кто это сказал», – ответил о. Ливерий. Зачем митрополит Никодим производил расследования и делал «соответствующие выводы»? Мне показалось, что это некрасиво. Для о. Ливерия дальнейших неприятностей не последовало, но для меня это был опыт, что митрополиту Никодиму нельзя вполне доверять и быть с ним слишком откровенным.

Но и владыка Никодим не бывал со мною никогда откровенным до конца. Хотя я замечал, что, когда нам приходилось встречаться на Западе, мы более откровенно обсуждали церковные и личные дела, чем в СССР, где что-то нас обоих сдерживало (то ли опасения микрофонов, то ли общий гнёт советской обстановки). Но с годами митрополит Никодим становился всё более открытым. Помню в связи с этим один замечательный разговор с ним в Париже. Это было между 1965–67 годами, мы были в помещении Экзархата одни после ужина. Было около десяти часов вечера, не помню, с чего начался разговор, но, кажется, он высказывал свои обычные полуистины о положении Церкви в современной России. «Часто обвиняют архиереев в том, что они не противятся закрытию церквей, – продолжал он рассуждать, – но возможности архиереев в этом вопросе очень ограничены, больше зависит от верующих, от их активности. А её часто нету. Вот например, когда я был архиепископом в Ярославской епархии, там тоже началось закрытие церквей, и верующие стали обращаться ко мне за помощью. Я им говорю, подайте прошение, что вы хотите сохранить храм, соберите побольше подписей и тогда я смогу лучше вам помочь. И что ж Вы думаете? Мнутся, жмутся, отнекиваются, и, в конце концов, ни один не подписывает, боятся»

Я стал возражать митрополиту, указывая на ряд конкретных случаев притеснения Церкви внутри страны и причин, по которым прихожане боятся выступать открыто в защиту. «Я тоже могу дать интервью о положении Церкви у нас, которое прогремело бы на весь мир, но я этого не сделаю, потому что это будет не на пользу Церкви, только ей повредит. Более того, я знаю, что могу войти в историю запятнанным, и это мне не безразлично, но я готов на это идти ради блага Церкви. Другого пути нет».Так мы с ним разговаривали до трёх часов ночи, когда я сам сказал, что устал и пойду спать. Мне его стало жалко, видимо ему не раз приходила в голову мысль порвать со всем и уйти с «треском», он ведь многое понимал и почти всё видел, что творилось вокруг. Впрочем, это мои предположения, даже в этом ночном разговоре он оставался таким же непроницаемым. Впоследствии он как будто бы пошёл дальше. Вспоминаю, что тогда в западной прессе на него было много нападок за его просоветские высказывания, за неправду о положении Церкви, многие его считали предателем, не доверяли. Я ему об этом сказал. «А Вы-то мне доверяете?» – спросил он с каким-то грустным и жалким выражением глаз. «Да, Владыко, лично я Вам доверяю», – ответил я. Было бы жестоко ответить иначе, да я и не мог сказать, что в основном ему доверяю.

Как-то в Женеве, вероятно в 1969 году, я встретился с секретарём Всемирного Совета Церквей Виссертом Хуфтом. В связи с этим хочу вспомнить эпизод достаточно интересный для характеристики митрополита Никодима и усвоенной им советской привычки говорить ложь без всякой к тому необходимости, не замечая того и не помня обстоятельств и окружения, где она произносилась (публичные высказывания можно было оправдать и по-человечески понять или извинить). Господин Виссерт Хуфт мне рассказал, что когда он был в Одессе в 1964 году на заседаниях Комитета, он с группой других членов ездил в Почаев, где монахи подали ему жалобу на притеснения властей. Через некоторое время я сам оказался в Москве и у меня с митрополитом Никодимом завязался разговор о Почаеве. Митрополит Никодим горячо оспаривал почаевские протесты и говорил мне, что они исходят не от монахов. Тогда я сказал ему: «Виссерт Хуфт сам мне сказал, что они были ему вручены в Почаеве самими монахами, и эти документы он вывез за границу. Зачем ему говорить неправду?» «Не может быть, – ответил митрополит Никодим, – Виссерт Хуфт никогда не был в Почаеве. Участники Одесского совещания, правда, просились посетить Почаев, но им пришлось отказать, так как их было слишком много. Никто из них не был в Почаеве». Уже значительно позже, в 1972 году я встретился в Женеве опять с Виссертом Хуфтом, за ужином мы сидели, рядом и я решил спросить его: «Вы, правда, были в Почаеве в 1964 году после заседания Комитета в Одессе?» «Конечно, был!» – ответил он. «А вот митрополит Никодим утверждает, что никого не пустили и Вы не были». Виссерт Хуфт улыбнулся и сказал: «Митрополит Никодим не может не знать, что все участники заседания просились поехать в монастырь, но разрешили только пятерым, в том числе и мне. И митрополит Никодим сам нас сопровождал в Почаев. Помню даже, как показывая нам монастырь и вид на местность, он процитировал нам русское стихотворение, что здесь Русь, здесь Русью пахнет. И там же мне монахи вручили свои жалобы, но митрополит Никодим, конечно, этого не видел. Но он не мог забыть о нашем совместном посещении Почаева». Мне трудно, да и излишне, что-либо прибавить к этому рассказу, комментарии тоже излишни. В правдивость Виссера Хуфта я не сомневаюсь, такой факт как посещение Почаева иностранцу выдумать довольно сложно.


О Поместном Соборе Русской Православной Церкви 1971 года, когда был избран Патриарх Пимен, и о роли на нём митрополита Никодима я уже подробно писал. В «послесоборный» период, то есть от лета 1971 года до смерти владыки Никодима в Риме 5 сентября 1978 года, мне неоднократно приходилось с ним встречаться. Правда, со времени своего первого инфаркта весной 1973 года он стал сравнительно реже путешествовать, и вынужден был даже уменьшить объём своей деятельности. Он отказался в пользу митрополита Ювеналия от должности председателя Отдела Внешних Церковных сношений, но зато назначение Экзархом Западной Европы поставило его в более тесную связь с нами. О его отставке от должности председателя «иностранного» Отдела я впервые узнал от него в Брюсселе в июне 1973 года, куда он приезжал на какую-то «общественную конференцию по безопасности в Европе», что любопытно он был в составе делегации не по церковной линии. Я не расспрашивал владыку Никодима, что там обсуждалось, всё равно ничего не изменишь, только расстроишься. Но и он меня ни к чему не привлекал. Итак, почти первое, что он мне сказал на аэровокзале, где я его встречал, было то, что он больше не во главе «иностранного» Отдела. «Но, – начал он объяснять с какой-то даже наивностью, – это не нужно понимать, будто бы его «понизили», нет, только перераспределили работу, а он всё равно будет стоять во главе». «Кому же писать по делам?» – спросил я его. «Митрополиту Ювеналию, а в случае чего важного – мне», – был ответ.

Как известно в феврале 1974 года из современной России был выслан Солженицын. Сам факт был возмутителен, но мне и в голову не пришло бы против этого факта протестовать (не архиерейское это дело заступаться за писателя), если бы не одно обстоятельство. У Солженицына и без меня было много защитников, не говоря уже о том, что всяческие протесты против советской власти были совершенно бесполезны. Но меня возмутило до глубины души, что в эту историю неожиданно вмешался митрополит Крутицкий и Коломенский Серафим и «как митрополит Русской Православной Церкви одобрил высылку Солженицына». Поэтому я тоже «как архиепископ Русской Православной Церкви» в телеграмме Патриарху Пимену от 17 февраля выразил своё «глубокое огорчение» поступком митрополита Серафима. Почти одновременно с этими событиями я получил из Московской Патриархии приглашение приехать в Москву. Тут я должен объясниться: в предыдущий мой приезд в октябре 1973 года (с туристической визой на пять дней) я как обыкновенно просил о её продлении. «Продлим, – ответил мне митрополит Никодим, – мировые вопросы разрешаем, неужто этого не решим? Получите продление.» Но прошло несколько дней и он со смущением говорит мне: «В продлении визы Вам отказали, едва добился, чтобы её продлили на два дня, а то бы Вам пришлось уехать накануне праздника преподобного Сергия. Но зато мы Вас пригласим в будущем году, тогда никто не сможет сократить Вам срок пребывания здесь. Напомните только нам об этом в конце года» ...именно это я и сделал. В конце февраля 1974 года получил приглашение (о котором сказал выше) от 20 февраля и поехал в Москву весной, после Пасхи. У меня возник резонный вопрос к себе: когда «иностранный «Отдел посылал мне приглашение, знал ли он о моей телеграмме Патриарху в связи с высылкой Солженицына? Даты переписок почти совпадают, но по ряду соображений полагаю, что ещё не знали. Как бы то ни было, я решил ехать, хотя многие в Брюсселе меня отговаривали и боялись за меня. В советском консульстве мне дали визу на основании приглашения Патриархии без препятствий и без всяких расспросов, хотя о моей телеграмме писали бельгийские и французские газеты.

Я прибыл в Москву 14 мая 1974 года. Был принят митрополитом Ювеналием и Патриархом. Объяснялся с ними по поводу телеграммы о Солженицыне, в общем, всё обошлось благополучно. Но самое длинное объяснение было у меня с митрополитом Никодимом, к которому я поехал по его же приглашению на праздник Святителя Николая (9/22 мая). Начался разговор не сразу, скорее я сам его подвёл к обсуждению о телеграмме. Но потом разговорились и стали кричать друг на друга. В общем, он старался мне доказать, что не следовало вмешиваться в дело Солженицына, на что я отвечал, что первым начал писать митрополит Серафим. «К тому же моё выступление не носило политического характера!» «Нет, – возразил митрополит Никодим, – это был определённый политический антисоветский акт». «А разве это плохо?» – спросил я его. «Я не говорю, что плохо, – ответил Владыка, – но не следовало этого делать!»

На следующий день был праздник святителя Николая, храмовый праздник Николо-Морского собора, все мы служили совместно с прибывшей делегацией иерусалимского Патриархата. После литургии был торжественный обед. Митрополит Никодим сначала приветствовал иерусалимскую делегацию, а потом обратился ко мне, подчёркивая, как он давно со мною знаком, как мы работаем вместе на Всеправославных совещаниях и т.д. Всем общением со мной за этим обедом он явно хотел показать, что, несмотря на возможные разногласия, у нас в основе единство. На это обратили внимание присутствующие.

Такого рода объяснения (столкновениями их назвать было бы слишком резко) мне не раз ещё приходилось иметь с митрополитом Никодимом в связи с моими выступлениями по Би-Би-Си, статьями и заметками в «Русской мысли», в «Вестнике РСХД» под редакцией Н.А.Струве и особенно в связи с моей книгой воспоминаний о моём пребывании в белой армии «Девятнадцатый год». Заранее скажу, что все мои «объяснения» с владыкой закончились благополучно и без всяких серьёзных последствий. Объясняю это в значительной степени умом и даже доброжелательностью ко мне митрополита Никодима.

Касаясь этой темы, хочу вспомнить о, пожалуй, самом интересном разговоре, который у меня случился с митрополитом Никодимом в начале 1976 года в Париже. «Разве я когда-нибудь Вас осуждал или критиковал за Ваши высказывания или статьи? – говорил он. Никогда этого не было! В частности Ваша статья об архиепископе Питириме; за исключением того, что Вы пишите о советском правительстве – я всецело с Вами согласен. Церковь должна стремиться распространять своё влияние на всех людей и не отказываться сама от религиозного воздействия на молодёжь. Относительно Вашего некролога митрополиту Иосифу Алма-Атинскому скажу Вам, что он был моим кандидатом в Патриархи, но это оказалось не возможным».

Далее разговор перешёл на мою книгу «Девятнадцатый год». Митрополит Никодим сказал, – «Вы хорошо пишете, я вполне понимаю Ваши чувства того времени. Но почему Вы избрали темой Ваших воспоминаний именно Белую армию? Почему Вы не написали, как Вы стали монахом на Афоне? Или о Ваших отроческих годах?»

«Я не Лев Толстой, – ответил я, – чтобы писать Детство, Отрочество и Юность, у меня нет такого таланта. А об Афоне я ещё напишу, если Бог даст. Пребывание в Белой армии оставило во мне неизгладимое впечатление, и то, что я видел, имеет исторический интерес». «Нет, Вы хорошо пишете, – продолжал владыка, – но, тогда Вы должны бы Вашу книгу озаглавить «Из воспоминаний». А то, может, создастся впечатление, что это Ваш главный интерес. Вы ведь занимаете очень ответственное место. Почему Вы не пишете о святых отцах?» – «И писал, и ещё буду писать. А «Девятнадцатый год» – это небольшой перерыв. Хотелось высказаться. Вот у меня есть ещё статья «Февральские дни в Петрограде в 1917 году», тогда я даже сочувствовал революции...» – «Ну и досочувствовались!» – иронически ответил митрополит Никодим.

Разговор этот происходил вскоре после Ассамблеи Всемирного совета Церквей в Найроби, где впервые некоторые протестантские деятели выступили с протестами против преследований верующих и Церкви в Советском Союзе. У меня была мысль выразить в письме генеральному секретарю ВСЦ пастору Поттеру моё сочувствие этим выступлениям и просить его продолжить эту акцию, но прежде мне хотелось до конца прояснить отношение митрополита Никодима к такого рода протестам. Поэтому, не говоря ничего о моём намерении и держа моё письмо Поттеру в кармане, я сказал митрополиту Никодиму: «Я думаю, что выраженные протесты против притеснений верующих и Церкви в России, как это имело место в Найроби, и вообще обсуждение положения Церкви могут быть только на пользу, не правда ли?» «Да, – ответил митрополит Никодим, – это так, но не от Вашего имени и не прессе. Поверьте, владыка, что здесь найдутся более сильные и влиятельные организации, чем Вы, чтобы этим заняться. Так что Вам нечего беспокоиться ». – «Вы имеете в виду Всемирный совет Церквей?» «Да в частности». – «Но их нужно на это толкать». – «Но не от Вашего имени и не в прессе». Для меня всё стало ясно: я понял слова митрополита Никодима как «зелёный свет» и отправил письмо Поттеру.

Особых затруднений с митрополитом Никодимом по изданию нашего «Вестника Западно – Европейского Экзархата» мы не имели, никакой предварительной цензуры или предварительного одобрения его содержания он не требовал. Впрочем, формально ему было бы даже трудно предъявлять такие требования, поскольку он не был Экзархом, им был митрополит Антоний Сурожский, а «Вестник» издавался Экзархом. Разногласия с митрополитом Никодимом по поводу содержания были, он хотел, чтобы «Вестник» был исключительно богословского содержания, а мне хотелось, чтобы сверх этого в нём уделялось место современным церковным вопросам, положению Церкви в современной России и, конечно, не в советском духе. Так, помню, мы поместили в 1963 году вывезенное из России «Открытое письмо б. священнику Дарманскому» священника Желудкова. Мы его напечатали анонимно, так как не знали, кому оно принадлежит. На следующий год я встретился с митрополитом Никодимом в Голландии, и он начал меня упрекать за помещение этого письма. «Вы знаете, кто такой Желудков, потом будете сильно жалеть, что напечатали». Я ответил, что письмо ярко изобличает атеизм в России и живо изображает борьбу безбожников с верою. «Вот Вы печатаете, а мне по шее попадает», – ответил митрополит Никодим и сделал соответствующий энергичный жест. Против такой аргументации было трудно возражать. После назначения митрополита Никодима на должность Экзарха издание «Вестника» затруднилось, он настаивал, чтобы каждый номер посылался ему предварительно на просмотр. «Это моё право как Экзарха, митрополит Антоний этого не делал, так как он не интересовался «Вестником», а я интересуюсь». В результате я прекратил его редактировать, и он приостановился. В один из своих приездов в Париж митрополит Никодим спросил меня, почему я больше не занимаюсь изданием. Я объяснил ему, что посылать предварительно «Вестник» на просмотр технически не возможно, а главное, что я готов заниматься изданием при одном условии, что в нём не будет никакой «советчины ». «Хорошо, её не будет, но и моё условие, – ответил он, – никакой «антисоветчины!» В другой раз, кажется, в связи с моей рецензией на книгу Росслера о Русской Церкви, он мне сказал: «Чего Вы печатаете такие статьи, да ещё под своим именем, ведь это официоз. Печатали бы в другом месте». Я последовал его предложению и стал печатать у Никиты Струве, под собственным именем. А когда меня начали спрашивать, почему, отвечал, что в «нашем Вестнике» нельзя, вот поэтому и печатаюсь в «Вестнике РСХД».