Дедушка Пётр и его байки 8

А байки всё росли и ветвились, как дерево: от одной истории в разные стороны новые побеги шли. То Дед Пётр расскажет, как водяной этот самый кораблик по дну катил, чтоб не утонул, то бабушка Валентина добавит, как водяница паруса из паутинки ткала, пока луна светила, то Алёнка с Заремой придумают, как рак-весельчак на том кораблике в разведку плавал — камушки для подводного дворца высматривал.
Деревенские, слушая эти рассказы, улыбались и сами потихоньку меняться начинали: кто раньше мимо реки спешил, не глядя, теперь остановится, на воду посмотрит, улыбнётся чему-то своему. А дети так и вовсе теперь не мусорили на берегу — наоборот, если бумажку или ветку чужую увидят, подберут да в корзинку сложат: «А то водяной обидится, кораблики прятать начнёт!»
И река будто в ответ людям добром платила: вода становилась чище, рыба — смелее, а по вечерам, когда солнце садилось, по воде такие золотые дорожки тянулись, словно сама река байки свои рассказывала тем, кто умел слушать.
Дед Пётр, глядя на всё это, иногда тихонько говорил:
— Вот оно, самое настоящее волшебство: когда смех общий, выдумка добрая, и каждый — хоть человек, хоть кот, хоть лошадь — знает: он тут нужен и важен.
А Васька в ответ на такие слова обычно фыркал, будто говорил: «Ну да, особенно я! Без меня тут вообще скучно было бы!» — и бежал за очередной игрушечной рыбкой, которую Зарема для него где-то раздобыла.
Так и жили: рыбачили, байки травили, спектакли устраивали, смеялись до слёз — и с каждым таким днём мир вокруг становился чуточку ярче, добрее и чудеснее. И главное чудо было в том, что все эти люди, кот, лошадь и даже речка — стали одной большой, шумной, весёлой семьёй, у которой на всех — одна река, одни байки и одно большое, тёплое сердце.
А дальше случилось вот что: как-то раз после очередного «берегового спектакля», когда Ваня-лягушонок так заливисто квакал, что даже лягушки с того берега в ответ отозвались, Дед Пётр глянул на небо и говорит:
— Чувствую, ребята, сегодня водяной не просто так пузыри пускает — он нам испытание готовит. Такое, чтоб мы смекалку показали да друг за дружку держались.
Васька тут же уши навострил, будто понял слово «испытание» и решил: «Ага, сейчас будет добыча!» Подкрался к кромке воды, лапкой по ряби провёл — и вдруг вытащил не рыбку, не ракушку, а… шнурок с бусинками! Разноцветные, блестящие, на солнце так и вспыхивают.
— Ну вот, опять подводные шутники! — рассмеялся Дед Пётр. — То кораблик, то леска, теперь шнурок. Это водяной нам загадку оставил: мол, разберитесь, зачем он тут.
Алёнка шнурочек в руках повертела:
— А может, это не просто бусинки? Может, каждая — это чьё-то доброе желание? Водяной их ниточкой связал, чтоб не потерялись.
Бабушка Валентина улыбнулась, платочек поправила:
— Мудрено говоришь, внученька. А похоже на правду. Только желания эти не исполняются сами — их ещё сберечь надо, чтоб ветер не сдул да чтоб зависть не съела.
Зарема глазки хитро сощурила:
— А давайте из этого шнурочка сделаем «речной талисман»! Кто его носит — тот слышит, о чём река шепчет. Ну, почти как ракушка, только громче!
Ваня-лягушонок кивнул:
— И чтоб, если кто грустит, талисман ему тихонько напевал — как колыбельную!
Дед Пётр удочку аккуратно на траву положил:
— Дело говорите. Только талисман сам себя не смастерит. Нужна работа общая: кто-то бусинки расправит, кто-то узелки завяжет, а кто-то — ну, скажем, страж речной — будет за порядком следить, чтоб ни одна бусинка не укатилась.
Васька будто понял, что про него речь, сел рядом со шнурком, хвост трубой выставил — мол, я тут главный охранник! Рябая тихонько подошла, носом в ладошку Алёнке ткнулась: будто говорила: «Я тоже помогу — буду стоять и тень давать, чтоб на бусинках блики не слепили».
Стали они талисман мастерить. Алёнка бусинки перебирала, каждую разглядывала — одна синяя, как глубокая вода, другая жёлтая, как солнечный зайчик, третья пятнистая, как шёрстка Рябой. Зарема узелки завязывала, приговаривала:
— Этот узелок — чтоб смех не пропадал. Этот — чтоб дорожки не путались. А этот — чтоб все домой благополучно возвращались.
Ваня помогал: держал шнурок, чтоб не дёргался, и тихонько напевал свою лягушачью песенку — не квакал, а именно напевал, так мягко-мягко. Бабушка Валентина время от времени щепотку своих травок над талисманом проносила — не сыпала, а просто воздух над ним душистым теплом наполняла:
— Это чтоб память добрая держалась. Чтоб, когда годы пойдут, вы вспоминали: сидели у реки, смеялись, бусинки перебирали — и на душе сразу теплее становилось.
Дед Пётр смотрел на них, улыбался, а потом и сам байку завёл — прямо про этот талисман:
— Жил-был водяной, и была у него мечта: чтоб люди, которые к реке приходят, не только рыбу ловили да купались, а ещё и слушали, о чём вода говорит. А вода, она ведь много знает: помнит, как весной лёд трещал, как летом стрекозы над ней танцевали, как осенью листья в ней отражались. Но не всякий слышит. Вот водяной и придумал: собрал самые звонкие пузырьки, самые лёгкие блики, самые тёплые вздохи ветра — и в бусинки их спрятал. А ниточку взял из паутинки, что над камышом по утрам висит. И сказал: «Кто этот талисман с добрым сердцем носить будет, тот и услышит».
Пока он рассказывал, Васька вдруг лапкой одну бусинку легонько подтолкнул — та покатилась, но Рябая копытом её аккуратно остановила, не раздавила, а так, придержала. Все рассмеялись:
— Ну вот, даже Рябая в мастерицы пошла!
— А что, — подмигнул Дед Пётр, — у неё копыта мягкие, сердце доброе — самое то для талисмана.
Когда закончили, талисман получился на славу: бусинки переливаются, узелки держат, а если прислушаться — будто где-то далеко-далеко вода тихонько напевает. Алёнка его на шею надела, потрогала — и правда, будто тёплый ветерок по плечам пробежал.
Тут поплавок у Деда Петра вдруг заплясал, да не как обычно, а будто в такт их смеху. Он удочку потянул — и вытащил не рыбу, а маленький плоский камешек, гладкий-гладкий, с рисунком, будто кто-то угольком по нему провёл: волнистые линии, кружочки, а в уголке — маленькая лошадка!
— Вот тебе, Рябая, от водяного персональный привет! — сказал Дед Пётр и камешек ей на нос положил — не надолго, просто чтоб она поняла, что это ей. Рябая носом повела, потом тихонько фыркнула, будто сказала: «Спасибо, я буду берег стеречь».
Васька, видя, что всем подарки достаются, подошёл к камешку, понюхал, потом глянул на всех с таким видом, мол: «А мне-то что?» Зарема тут же игрушечную рыбку из кармашка достала:
— На, Васька, это тебе за то, что шнурок охранял!
Васька рыбку цапнул, гордо хвост поднял и пошёл по берегу, время от времени её подбрасывал — мол, смотрите, какой я ловкий!
С того дня талисман стал у их компании как знамя: куда идут — он с ними. Если кто-то уставал или немножко грустил, Алёнка талисман в ладонях согревала — и сразу будто река рядом шептала: «Не бойся, я тут, я тебя держу».
Однажды пришли они на рыбалку, а на берегу бумажка валяется, да бутылка пластиковая в камышах застряла. Васька на бутылку уставился, усы топорщит — будто она живая и сейчас прыгнет. Алёнка вздохнула:
— Опять люди не поберегли. Водяной, поди, расстроился.
Дед Пётр кивнул:
— Расстроился. Он ведь для них талисман бусиночный готовил, чтоб слышали, как река поёт, а они шум один оставляют.
И тут все сами собой за дело взялись: Алёнка с Заремой бумажку подобрали, Ваня бутылку из камышей вытащил, даже Васька не остался в стороне — лапкой сухую ветку к кучке подтолкнул, будто говорил: «Я тоже помогать умею!» Рябая стояла рядом, будто караул несла, чтоб никто мусор обратно не бросил. Бабушка Валентина корзинку раскрыла, туда всё сложили.
— Вот так-то лучше! — сказала она. — Река нам байки свои рассказывает, а мы ей — чистоту да уважение.
Вечером, когда домой шли, талисман на Алёнкиной шее тихонько поблёскивал в лучах заката. Мимо соседка шла, глянула:
— Что это у тебя, Алёнка, такое красивое?
— Это речной талисман, — ответила Алёнка. — Он учит слышать, о чём вода говорит. Хотите, я вам расскажу, как его сделать?
Соседка улыбнулась:
— Расскажи. А то я всё бегу да бегу, некогда послушать.
И Алёнка рассказала — про бусинки, про узелки, про то, как важно мусор за собой убирать. Соседка домой ушла задумчивая, а на следующий день пришла к реке с дочкой, и они тоже шнурочек с бусинками смастерили — не такой нарядный, как у Алёнки, но свой, родной.
Постепенно у реки всё больше людей стало собираться — не только рыбачить, но и талисманы мастерить, и спектакли устраивать, и просто сидеть, слушать, как вода шепчет. Ваня-лягушонок уже не один квакал — с ним целая компания ребят собралась, кто как птичку поёт, кто как ветер свистит. Васька стал местной знаменитостью: все дети знали: если кот у воды сидит, хвост трубой, — значит, тут добрые люди, можно подойти, послушать байку. Рябая научилась тихонько ступать, чтоб малышей не пугать, а если кто-то плакал, подходила, носом в плечо тыкалась — и ребёнок сразу успокаивался.
Бабушка Валентина по вечерам у печки рассказывала деревенским, как раньше река совсем другой была — мутной, шумной, будто сердитой. А теперь, мол, видно, как она понемногу оживает: то камешек яркий на берег вынесет, то радужный блик на воде оставит, то пузырь огромный пустит — будто подмигивает: «Спасибо вам, что слышите».
Дед Пётр иногда, глядя на всю эту суету добрую, тихонько говорил:
— Вот оно, самое большое волшебство: не в бусинках, не в талисманах, а в том, что мы друг друга слышим. Река нам байки шепчет, мы ей — свои истории отвечаем, а смех наш над водой летит и дальше идёт, до тех, кто пока не умеет слушать.
Васька на такие слова обычно фыркал, бежал за своей игрушечной рыбкой, потом возвращался, укладывался рядышком — мол, ну да, я тоже часть этого волшебства, без меня никак!
Так и жили: рыбачили, мастерили, спектакли играли, мусор собирали, байки складывали — одну на всех, большую-пребольшую, в которой каждый свой кусочек вложил. И река в ответ становилась всё чище, всё звонче, а по вечерам, когда солнце садилось, по воде тянулись золотые дорожки — словно сама река улыбалась и говорила: «Вижу вас, слышу вас, люблю вас».