Она стояла чуть в стороне от общей толпы, прямо над пластиковым козырьком отеля. Тонкие пальцы без лака. Она увидела меня и замолчала. Просто смотрела посреди Москвы своими синими, бездонными глазами. Пугающе неподвижными. Я кричал через этот пустой проспект, а она что-то отвечала. Ее губы шевелились, обнажая белые зубки. Но в моей голове в эту самую секунду на предельной частоте орали чертовы три гудка.
Первый гудок. Второй гудок. Третий гудок.
Реальность окончательно треснула. Я зло махнул рукой и пошел прочь, утаскивая свой хлам в грязный Московский закат. Минут через 15 телефон в кармане задергался короткой судорогой в ноге. Экран был сплошь заляпан вином и грязью, мутными разводами от моей крови.
Она.
— Алло, — буркнул я в динамик.
— Вернись в отель, — ответил ее нежный голос. И сразу сбросила. Гудки провалились в бездну.
Я не вернулся. Положил свои грязные сумки и сел на них. Через два часа вышла знакомая фигура. Видимо домой. Она шла по мокрой дорожке прямо мимо меня, она не остановилась, а лишь посмотрела сверху вниз, смотрела на меня как на придорожную уличную грязь, как на опустившегося маргинала, замерзающего на собственных чемоданах. В этом взгляде была только глухая, стерильная брезгливость. Она развернулась и растворилась между серыми небоскребами. Трясущимися пальцами я открыл приложение в телефоне. Ближайший рейс в Узбекистан был до Ургенча. Внутри кармана пиджака в этот момент что-то сухо, тихо хрустнуло. Стрелки двигались. Круг. Еще один круг. Я поймал у края шоссе какое-то желтое такси и поехал в аэропорт. Нашел какой-то зачуханный ларек в глубине терминала, взял банку дешевого пива, опустился на стул и вскрыл жестянку с коротким пшиком. Начал пить медленно, большими, тяжелыми глотками. Гул толпы отодвинулся за привычную толстую стену из ваты и наступила глухая, спасительная анестезия. Я встал в самый хвост очереди и начал ждать, пока этот самолет унесет мое тело обратно в Азию. Где-то там. Далеко за панельками и взлетными полосами: два километра и одна станция метро.
Когда шасси оторвались от московского асфальта и под крылом поплыло мутное марево, меня сквозь гул моторов начало уносить назад. Где когда-то два года назад я обломал чей-то чужой куст в темном, прохладном дворе. С этого мелкого воровства все и началось.
* * *
Ташкент. 14 апреля.
Я стоял у метро с букетом сирени. И вспоминал как два года назад я обломал чей-то чужой куст в темном, прохладном дворе ради неё. Она вышла из подземного перехода. Улыбалась.
— С годовщиной нас, нам два года. — сказал я.
Она взяла цветы. Уткнулась в них лицом, глубоко, со свистом вдохнула. Сказала «спасибо», и на одну короткую, крошечную секунду всё было так, как должно быть. Всё было правильно. Но мне зачем-то нужно было этот момент закрепить. Убедиться, что она чувствует вес этого дня, вес этих двух лет точно так же, как и я, до судороги в легких.
— С годовщиной, — повторил я, как заклинивший автомат. — Целых два года.
Она медленно опустила букет и посмотрела на меня своими синими, неподвижными глазами.
— Годовщина какое-то глупое слово, — сказала она совершенно буднично.
Одно предложение и оно пробило меня насквозь, сверху вниз, как длинный, ржавый гвоздь, вбитый по самую шляпку в грудь. Весь оставшийся вечер я отыгрывал паршивый, провинциальный спектакль под названием «праздник». Поехали за город, в тот самый полупустой парк рядом с дачами, где когда-то познакомились. Я стрелял в тире, плечом чувствовал отдачу копеечной воздушки, выиграл ей какую-то дешёвую плюшевую игрушку с криво пришитыми пластиковыми глазами. Она улыбалась, держала игрушку в одной руке и увядающую, потемневшую сирень в другой. Я шёл рядом, засунув руки в карманы, и внутри меня всё сжималось от липкой, холодной, подкатывающей к горлу тревоги.
«Глупое слово».
Почему глупое? Потому что для тебя эти два года ничего не значат? Я не спросил. Как я всегда это делал, когда внутри начинало ныть. Я надеялся, что вечером мы поедем к ней. Возьмём вина, закроем тяжелую дверь, ляжем рядом на постель, и этот мерзкий холодок между лопатками исчезнет. Выветрится, смоется алкоголем.
Мы стояли на автобусной остановке. Машины неслись мимо, обдавая нас гарью и пылью.
— Папа сегодня прилетает, — сказала она, глядя куда-то в сторону.
Дверь закрылась прямо перед моим лицом, с сухим щелчком замка. Я уехал домой один. Сидел в пустом доме, и чувствовал, как ташкентский весенний воздух... Густой. Горячий. Начинает меня медленно, методично, сантиметр за сантиметром душить.
* * *
Окна старого автобуса дребезжали, в щели забивалась мелкая, сухая пыль, которая оседала на губах привкусом железа. Рядом сидела грузная женщина; на её коленях мальчик лет трёх методично ел крошащееся печенье, пачкал пальцы в липком сахаре и смотрел на меня с тяжелой, недетской серьезностью. Я ехал в Шымкент. Вышел прямо в душную, раскаленную пыль автовокзала. Воздух здесь был неподвижным, он пах бензином, прожаренным асфальтом и дешевым машинным маслом. Я выпил горький, обжигающий чай из мутного пластикового стаканчика, посидел на корточках у забора, глядя, как колеса автобусов размазывают по грязи арбузные корки. Я снял полутемную комнату у пожилой казашки с тяжелым, плоским лицом.
— Надолго? — спросила она, не поднимая глаз от плиты.
— Не знаю.
Она молча кивнула, забрала мятые купюры и больше не лезла мне в душу. На второй день в этой чужой комнате я сломался. Шмель внутри головы зажужжал на полную мощность, давление рухнуло. Я достал телефон, открыл контакт, на который медитировал последние сорок восемь часов, и написал ей три слова:
«Думаю о тебе».
Стрелка мигнула. Прочитано. Но ответа нет. Чистая, стерильная пустота на экране. Я молча собрал свой хлам в рюкзак, дошел до вокзала и снова купил билет. На этот раз в Бишкек. Из Бишкека я рванул прямиком на Иссык-Куль. Сезон еще спал глубоким сном, туристов не было, отели стояли заколоченными, с мертвыми темными окнами. Иссык-Куль огромный. Тяжелый. Говорят, это озеро никогда не замерзает. Даже в самую лютую, мертвую зиму. Какая-то ярость, какая-то скрытая гнилая сила внутри не даёт ей застыть. Я стоял на холодном, каменистом берегу и завидовал этому озеру. Мои дни слиплись в один вязкий, серый ком.
Утром - паршивый, растворимый кофе в пустой столовой.
Днём - ходьба по пустым дорогам до стертых в кровь ног, до того состояния, когда мышцы начинает сводить судорогой.
Вечером - темнеющая, зловещая вода у самых ботинок.
Всё было терпимо но абсолютно бессмысленно. Потому что пальцы каждую минуту зудели достать мобильник, сделать фото этого серого горизонта и отправить ей. Но я не отправлял. Хотел написать: «Я хочу провести с тобой жизнь». Не написал. Однажды ночью, сидя на краю разобранной постели, я всё-таки нажал на вызов. Экран полоснул по глазам белым светом.
Первый гудок. Второй. Третий. Сброс. Короткие казенные сигналы.
Я положил телефон на обшарпанную деревянную тумбочку. Лёг на спину и уставился в потолок. Потолок был белым, шершавым, покрытым трещинами побелки.
***
В Кашгар я поехал с дурацкой, копеечной экскурсией через высокогорный перевал. Автобус полз сквозь туман, а мне казалось, что мы поднимаемся прямо в небо, где нет ни воздуха, ни памяти. В буддийском храме стояла густая, вязкая тишина, которую можно было резать ножом. Пахло мокрой глиной и старым деревом. Я стоял перед огромной золотой статуей Будды и думал: вот ему реально хорошо. Сидит себе, скрестив ноги, веками. Никуда не едет. Никого не ждет. Батарейка не садится. На местном рынке, среди шума, криков уйгуров и запаха жареного курдюка, я зачем-то купил часы. Дешевые, в простом деревянном корпусе, со стеклом, которое уже было покрыто тонкой паутиной трещин.
— Хорошие часы надо заводить каждый день в одно и то же время. Иначе встанут, — сказал мне продавец.
На обратном пути в дребезжащем автобусе я сжимал эти деревянные часы в кармане куртки, чувствуя их угловатую тяжесть, и вспоминал деда. Дед жил в Зарафшане и на все мои детские расспросы любил повторять одну и ту же фразу:
«Сколько ни катайся по странам, внук, сколько ни бегай — всё равно вернёшься в точку, с которой всё началось».
В детстве я думал, что это просто стариковская болтовня. Теперь, сидя на жестком сиденье и глядя на проплывающие мимо серые горы, я начал понимать. От себя не убежишь, особенно если ты возишь свое кладбище внутри собственного пиджака.
* * *
Я вернулся в Бишкек, вымотанный, серый от пыли, и случайно наткнулся на афишу в сети. Мелкий прямоугольник экрана полоснул по глазам. Она играет в спектакле главную роль через три дня в Ташкенте. В аэропорту Бишкека, сидя на жестком металлическом кресле у гейта, я достал кашгарские часы. Повернул тугую, обшарпанную заводную головку до упора. Уйгур на рынке не врал. Механизм сухой, заводить надо каждый день, иначе стрелки заклинит намертво.
В Ташкенте я вышел из самолета прямо в тяжелую, липкую майскую жару. Доехал до метро, купил белые цветы. Длинные, жесткие стебли мешались в руках, листья хрустели, ломаясь под пальцами. Я нёс этот нелепый веник через весь вечерний город, и воротник рубашки врезался в шею. Чувствовал себя наполовину идиотом, наполовину праведником, который тащится замаливать грехи, которых никогда не совершал. Я втиснулся в свое кресло где-то в среднем ряду, стараясь не задеть соседей торчащими во все стороны стеблями. Открыл программку, щурясь в полумраке. Её имя первой строчкой. Свет погас. Зал синхронно выдохнул и затих. Вышли актеры, доски сцены глухо заскрипели под их подошвами. Я подался вперед, вжимаясь грудью в спинку переднего кресла. Первая сцена — её нет. Вторая сцена. Третья. Воротник рубашки вдруг стал узким, как удавка. Давление поехало вниз, затылок налился свинцом. Я вглядывался в чужие, загримированные лица в резком, слепящем свете софитов. Считал про себя секунды. Опускал глаза в программку, пытаясь разобрать буквы в темноте, и снова смотрел на сцену, пока перед глазами не поплыли черные пятна. Жесткие, колючие стебли цветов впивались в потные, дрожащие ладони, размазывая сок по коже.
Её не было. Я сидел в своем кресле как парализованный труп. Вокруг меня люди дышали, смеялись, кто-то кашлял, кто-то шуршал обертками, а я проваливался в абсолютный, звенящий вакуум. Я досидел до самого финала, до закрытия занавеса, вжимая цветы в колени с такой силой, что листья хрустели и ломались в труху. Всё думал — вдруг чудо? Вдруг это глупый режиссерский ход. Вдруг она сейчас выйдет на поклон, улыбнется, и этот кошмар закончится. Но она не вышла.
Зал взорвался аплодисментами, люди вставали, кричали «браво». Я тяжело поднялся вместе со всеми. Посмотрел на букет в своих руках и молча положил его на пустое бархатное кресло рядом со своим и пошел к выходу, расталкивая зрителей локтями, не извиняясь и глядя перед собой.
* * *
Я шагал по пустому ночному проспекту, засунув руки глубоко в карманы, и механически складывал два плюс два. Она не на сцене в Ташкенте. Значит она где-то еще. В памяти всплыла её брошенная когда-то вскользь фраза про декаду выпускников ВГИКа. Она в Москве.
Я остановился прямо посреди тротуара, как вкопанный. Случайный прохожий шарахнулся от меня в сторону, матернувшись сквозь зубы. Дома я открыл ноутбук. Экран резанул по глазам. Вбил рейс на Москву. Посмотрел даты. Перевел взгляд на баланс банковской карты и снова на цену билета. Нажал «Оплатить». Лёг в постель, не раздеваясь, но сна не было. В четыре утра я нащупал в темноте на тумбочке деревянные часы, повернул заводную головку до упора, слушая этот сухой хруст пружины. И только тогда погрузился в серый анабиоз.
* * *
Утро. Рейс задержали на два часа, и эти сто двадцать минут я просто сидел у гейта, глядя на взлетную полосу. Думал: «Не знак ли это? Может, это время, чтобы развернуться? Взять рюкзак, выйти из терминала, никуда не лететь, сдать билет». Я остался. Послушно встал в очередь, когда объявили посадку.
* * *
Москва встретила меня рухнувшим давлением. Голова гудела как трансформаторная будка под нагрузкой. Обменял валюту в кассе, вышел на улицу к такси, стрельнул у кого-то сигарету. Затянулся. Люди неслись мимо, как пена от дешевого алкоголя, а в голове сама собой, заклинившим магнитофоном, крутилась строчка из старой песни. Такси везло меня сквозь сырые московские улицы. Измайловское шоссе, 71. Комплекс огромных, безликих советских башен. Я заселился в номер 1924 на девятнадцатом этаже в свой первый склеп, пахнущий хлоркой и застоявшимся дымом.
До её района отсюда было всего два километра. Одна станция метро. Пешком можно дойти через дворы, если не спешить. И я не спешил. Я уже несколько месяцев никуда не спешил. Я просто лёг на узкую кровать, не раздеваясь, уставился в потолок и стал ждать, пока время окончательно превратится в густую, грязную смолу.
* * *
Первый гудок, второй гудок, третий гудок.
Автоответчик. Оставьте сообщение после сигнала.
— Привет. Я в Москве. Если у тебя есть желание и возможность встретиться я бы очень хотел. Я знаю, что, возможно, я здесь не нужен, и это неуместно… Но в любом случае. Я ведь уже третий раз здесь из-за этого? Я воспитанный человек, я названивать не буду. Вдруг занята. Ты на моё смс ты тоже не ответила. Почему? Я знаю, что ты его точно увидела. Знаешь, это наводит на очень неприятные мысли.
Надеюсь, с тобой всё хорошо. Пока.
***
Я вышел в коридор.Выглядываю из своего углового номера 1924. На пыльном ковролине сидит голая девушка. Она плачет. Рыдает, задыхаясь, втягивая воздух соплями. Словно вся жизнь, к которой она так отчаянно стремилась, только что захлопнула перед ней дверь.
— Девушка, что случилось?
Сквозь всхлипы я разобрал только три слова: «Молодой человек… номер… любовница…»
— Пожалуйста, успокойтесь. Надо подышать.
Она кивнула, размазывая по лицу черные потеки туши. Подходя к лифту, я заметил, что на ней всё-таки осталось что-то вроде эротического белья. Дешёвые кружева еле прикрывали тело. Она выглядела жалко и страшно. Как самоубийца, которого вытащили из петли в последнюю секунду. Мы зашли в лифт. Кабина поехала вниз. Она упала на пол прямо в этом дурацком белье и снова завыла.
В лобби было слишком светло. Люминесцентный свет резал глаза. Охранник за стойкой лениво поднял голову, окинул нас взглядом и вопросительно кивнул — видимо, здесь и не такое видели. Девушка еле-еле, глотая слёзы, всё ему вывалила. Охранник вздохнул и пошёл наверх. Она рухнула на кожаный диван и сжалась в комок.
Я стоял босиком на холодном кафеле.
— Пожалуйста, постарайтесь успокоиться, — сказал я в пустоту. Отошёл на три шага к лифту. И вдруг она окликнула:
— Постойте…
Я обернулся.
— Знаете… вы очень похожи на Есенина.
Я не знал, что на это ответить. Усмехнулся. И шагнул в лифт.
Через полчаса я натянул джинсы и опять спустился вниз. Хотелось курить так, что сводило челюсть. Двери лифта открылись, и я увидел развязку. Из соседней кабины выходит молодой парень. Нормально одетый, майка, джинсы, спокойное лицо. За ним жмется ещё одна девчонка — одетая, испуганная.
А навстречу им с дивана срывается та самая. Она уже успела натянуть какую-то чужую куртку на голое тело. Не застегнулась. Она подлетает к парню с визгом, от которого закладывает уши, вцепляется ему в майку и рвёт её. Прямо на нём. С треском. Потом резко разворачивается и бьёт вторую девчонку наотмашь по лицу. Звонкая, мокрая пощечина. Охрана уже бежит. Парень пытается их растащить, бабы визжат и царапаются, как бродячие кошки.
Я стоял у стеклянных дверей с незажженной сигаретой во рту и смотрел на это шапито. Охранник наконец растащил их. Что-то буркнул парню. Тот кивнул, потер шею, подозвал обеих истеричек, и они втроем как ни в чем не бывало вышли на улицу. Я вышел следом. Чиркнул зажигалкой.
Смотрю: парень молча заталкивает обоих в одно жёлтое такси. И голую в куртке, и ту, которой она только что чуть не выцарапала глаза. Хлопает дверью. Такси уезжает. Он остаётся на тротуаре один.
— Закурить есть? — спросил он, заметив меня.
Я протянул пачку.
— Что за цирк? — спросил я.
— А, — он устало махнул рукой, затягиваясь.
— Ничего такого. Девушка просто ****улась. Ревность, всё такое. Мы с ней расстались сегодня. Вот она и устроила. А та, другая просто подруга.
Я засмеялся. Не потому что смешно. А потому что у людей всё так просто. Изменил, расстался, запихнул в такси. Конец истории.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Никита.
Мы покурили молча. Потом Никита сказал:
— Слушай, у меня в номере бухла дохера осталось. Если хочешь пойдём. Всё равно одному тоскливо.
Я подумал секунду. И сказал:
— Пошли.
У него в номере был бардак. Чемоданы открыты, одежда на кресле, на столе пустые бутылки и две полные. Мы пили прямо из горла. Говорили ни о чём. О Москве, о работе, о девушках. Он рассказывал, что она — та, голая — следила за ним, лезла в телефон, била посуду. Я кивал и пил.
Потом он сказал:
— А ты чего такой грустный?
— Да так, — ответил я. — девушка.
Мы выпили ещё. Где-то через час он сказал, что спать хочет. Я тоже. Пожали руки. Он остался у себя, я к себе.
В номере я упал на кровать. Телевизор был выключен. В голове гудки. Но я уже не мог их слушать. Я заснул.
Первый гудок, второй гудок, третий гудок…
* * *
Я проснулся с дикой болью в голове, взял телефон и начал судорожно набирать текст:
Привет, как дела? Всё хорошо?
Стер.
Я не могу без тебя, понимаешь? Не могу отпустить, хотя давно уже пора. Я верю в нас.
Стер.
Доброе утро. Я в Москве. Можем увидеться, если ты свободна.
Стер.
Вспомни, что между нами было. Поговори со мной.
Стер.
Ты меня любишь, я знаю.
Стер.
Лиза, одно твоё сообщение и меня тут не будет никогда.
Стер.
Я так ничего и не отправил. Я отложил телефон. Экран погас. В комнате снова стало серо.
Я встал и подошёл к окну. Москва. Измайловское шоссе. Машины едут, люди куда-то бегут. А я стою перед окном и смотрю на них. После я пошел в душ. Вода горячая. Еле терпимо. Стоял, уткнувшись лбом в кафель.
Думал: сколько можно? Сколько можно приезжать, звонить, стирать сообщения, надеяться на чудо? И ведь всё равно набираю. Всё равно стираю. Всё равно здесь.
Выключил воду. Посмотрел в зеркало. На меня смотрел чужой человек. Красные глаза, небритость, под глазами круги.
Оделся. Вышел в коридор. В лифте пахло дешевым освежителем. На первом этаже лобби. Тот самый охранник за стойкой кивнул мне. Я кивнул в ответ. Ни слова.
Решил выпить кофе. Взял чашку американо в автомате. Сел на диван у окна. Кофе горький, как говно. Но пил. В голове снова гудки. Непонятно, телефон или уже в голове.
Допил. встал и пошел к лифту. Пока шел к лифту, уже достал телефон.
Набрал номер.
Первый гудок.
Второй гудок.
Третий гудок.
— Абонент занят.
Только я уже знал, что она не занята. Просто не хочет брать.
Убрал телефон. Зашёл в лифт. Нажал 19-й этаж. Зашел в номер и открыл её контакт. Просто смотрел на её имя. Четыре буквы, а у меня внутри всё переворачивается.
Я бросил телефон на кровать. Лёг на живот. Уткнулся лицом в подушку. Так лежал минут десять. Тишина была такая, что уши закладывало.
Потом я услышал, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Телефон так и лежал на кровати — экраном вниз, как будто ему стыдно.
Минут через 40 я вышел в коридор и спустился на первый этаж, прошел мимо охранника. Он сидел за стойкой, листал что-то в телефоне.
— Не спится? — спросил, не поднимая головы.
— Ага.
— Третий раз за ночь выходишь.
Я остановился. Посмотрел на него. Он поднял глаза. Лицо обычное, уставшее. Лет сорок.
— Заметил, — сказал я.
— Работа такая. — Он помолчал. — Ты там того… не наделай глупостей.
Я не понял сразу. Потом дошло.
— Я просто покурить выхожу.
— Ну смотри. А то мы всякое видели.
Я вышел на улицу. На улице было свежо я достал сигарету и закурил.
И тут мой взгляд уцепился за крышу, где за панельками её дом. Пешком можно дойти, если не спешить. Я даже знаю, где её окно. Не вижу отсюда, конечно. Но знаю.
Затянулся. Выдохнул дым в ту сторону. А что, если сейчас пойти? Просто взять и пойти. Без звонка. Без сообщения. Постучать в дверь. Сказать: "Я здесь". А она где-то там. Может, пьёт чай. Может, смотрит телевизор. Может, думает обо мне. А может, забыла, как меня зовут.
Докурил. Затушил бычок о стену. Постоял ещё.
Смотрю и так хочется просто подойти. Но ноги не идут. Потому что страшно. Потому что знаю если сейчас пойду, это будет последняя капля. Либо всё рухнет, либо… либо рушить уже нечего. Я развернулся и пошел обратно в отель. Охранник посмотрел на меня, когда я заходил.
— Живой?
— Живой.
— Ну и ладно. Иди спи, — сказал он. И добавил тише: — А она не стоит того, если из-за неё так паришься.
* * *
Я не спал. Вспоминал деда.
У него умерла новая жена. Просто женщина, с которой он жил. Она умерла. И он очень переживал. Мама моя к нему поехала. Потом рассказывала — он был очень грустный. Сидел, молчал, на улицу не выходил.
А через две недели его не стало.
Я приехал в Зарафшан, когда он уже умер. Зашёл к патологоанатому. Мужчина в белом халате, усталый, с красными руками сказал: «Твой дед после её смерти всё ходил и говорил — она заботилась обо мне, мыла меня, понимаешь? Всё говорил. И вслед за ней ушёл». Я тогда не плакал. Стоял и смотрел на кафельный пол.
Однажды я приехал к нему ночью. В другой город. И почти сразу уехал сказав:
«Я люблю её, я не могу, я уезжаю в Ташкент». Он опешил. Посмотрел на меня. Спросил: «Ты точно уверен?» Я спросил: «А ты бы на моём месте как поступил?» Он подумал и сказал: «Точно так же».
* * *
Я вышел на крыльцо перекурить и облокотился о холодные перила. Лужи под ногами ловили неоновую вывеску «Б» и мелко дрожали от проезжающих фур. Москва в три ночи пахла мокрым асфальтом и выхлопом.
Охранник возник сбоку, как из стены.
— Извини. Закурить есть?
Я молча протянул пачку. Он взял сигарету и я вдруг заметил, что у него трясутся руки.
— Серёга, — сказал он вместо «спасибо». — А ты чего не спишь?
— Девушка.
— Не пришла?
— Нет. И не должна была.
Он затянулся так, что сигарета вспыхнула, и отвернулся. Я ждал, пока он уйдёт. Он не уходил.
— У тебя-то как? — спросил я, чтобы он ушёл.
— Нормально, — сказал он. Помолчал. — Дочка в Казани. Звонит по воскресеньям. Говорит: «Пап, ты ел сегодня?» Я вру, что ел.
Он стряхнул пепел в лужу. Пепел упал и зашипел.
— Я ей вчера не соврал. Сварил себе гречку. Стою жду, когда она закипит, и плачу над кастрюлей.
Я не знал, что ответить. Хотел сказать что-то умное про жизнь, но изо рта вышло только:
— Гречка — нормально.
Он посмотрел на меня и впервые за вечер улыбнулся. Коротко, одним ртом, без глаз.
— Нормально, — повторил он. — Ладно. Удачи тебе.
— И тебе.
Он пошёл к дверям, но остановился и не обернулся.
— Свари себе тоже. Гречку. Правда помогает.
Но я купил водку в ларьке у метро и вернулся в номер. Сел на кровать. Открутил крышку. Стал пить из горла.
Сделал глоток. Горло обожгло. Голова начала плыть… Я не спал до утра. Сидел на полу, привалившись спиной к кровати. Когда за окном посерело, тяжело поднялся и пошёл в душ… И тут телефон пиликнул. Короткий, резкий звук в тишине номера.
У меня остановилось сердце. Буквально споткнулось о ребра и замерло. Полотенце выпало из рук на мокрый кафель.
«Это она» — первая мысль. Яркая, горячая, как вспышка.
Вторая мысль — животный страх. Я смотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Не мог подойти. Не мог заставить себя протянуть руку. Пульс заколотился где-то в горле, перекрывая кислород. Я шагнул к тумбочке. Пальцы дрожали так, что я не с первого раза попал по экрану. Поднес светящийся прямоугольник к лицу.
Дима.
Я выдохнул. И тут же меня накрыла тошнотворная смесь: жгучее разочарование и подлое, трусливое облегчение. Как будто с шеи сняли петлю, но одновременно ударили сапогом под дых. Я открыл сообщение. «Ты в Москве? Встретимся?»
Посидел на краю разобранной постели, крутя телефон. Ответил: «Давай. Измайловское, 71. Номер 1924».
* * *
Он постучал в дверь. Зашёл бодрый, румяный с холода. В руке звенящий пакет. Три литра водки. Улыбнулся.
— Помнишь, как в Оренбурге?
— Помню.
Мы сели на кровать. Разлили по гостиничным стаканам. Я вывалил на него всё: про Лизу, про Москву.
— А помнишь твой первый день в Москве? Двадцать третий год?
Конечно, помню. Холодный вечер. Я иду по улице в нелепом шарфе, улыбаюсь — сам не знаю чему. Навстречу чеченец в кожанке. «Ты чего лыбишься?» Я даже рта открыть не успел. Удар в лицо. Хруст. Кровь заливает шарф . Я тогда даже ментов не вызвал. Просто замотал нос бинтом и пошёл дальше.
Дима вцепился в меня взглядом.
— Ты с тех пор сдулся, — сказал он твёрдо. — Раньше в тебе стержень был.
— Мне нос сломали, Дим.
— Дело не в носе. — Он налил ещё. — Я считаю, надо давить до последнего. Пока есть воздух в лёгких, пока ноги держат — борись. Она твоя женщина. Ты её выбрал. Значит, делай что-то, а не ной в трусах перед телевизором.
Я посмотрел на него. Он говорил это серьезно, с партийным пафосом. Как комиссар перед расстрелом.
— А охранник внизу сказал, что гречку надо сварить, — тихо ответил я.
Дима презрительно фыркнул.
— Охранник? Он не знает, что у вас было. Если чувствуешь, что не всё сказано — иди и говори. Выбивай дверь, если надо.
Мы прикончили вторую бутылку. Димина уверенность начала заражать меня, как вирус. Ложная, химическая смелость.
Мы вышли на улицу.
— Помнишь, мы тогда берёзу искали? — спросил я, вдыхая сырой воздух.
— Найдём, — отрезал он.
Мы пошли через дворы. Берёзы не было. Сплошные тополя и бетон. Я не сразу понял, куда ведут меня ноги. Мимо метро. Через шоссе. Дима шел рядом, чеканя шаг. Он чувствовал цель. Я остановился как вкопанный. Достал телефон, открыл карту. Её дом был прямо впереди. Шестьсот метров. Пять минут ходьбы. Я поднял глаза. Вон те окна.
— Далеко? — бодро спросил Дима.
— Шестьсот метров.
— Ну так пошли. Добьём это дерьмо.
Я стоял и смотрел на эти окна. Димина ложная надежда вдруг испарилась, оставив меня голым на холодном ветру. Если я сделаю эти шестьсот шагов и она не откроет, или откроет и посмотрит с отвращением, — я сдохну прямо на её пороге. Вся эта романтика разбивалась о простой факт: меня там не ждут. Я молча сунул телефон в карман.
— Не сегодня.
— Почему?
— Не готов.
Он тяжело вздохнул. и хлопнул меня по плечу.
* * *
Утром спустился в продуктовый при отеле. Купить хлеб, воду и, наверное, ещё одну бутылку. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Я не брился третий день, под глазами залегли черные круги, как у боксера после тяжелого нокаута.
В очереди к кассе стояла женщина. Беременная. Живот уже большой, круглый, тугой. Она держала пакет с молоком, пачкой печенья и какими-то детскими ползунками. Розовыми или голубыми — в глазах рябило, я не разглядел.
Она была одна, просто стояла и смотрела на ленту транспортера, уставшая, но абсолютно спокойная. Обычная женщина. Лет двадцать пять. Волосы стянуты в небрежный хвост, на лице ни грамма макияжа.
Но было в ней что-то такое, отчего я залип. Какая-то завершенность. Я не знаю, зачем я это спросил. Язык сам повернулся во рту, помимо моей воли.
— Извините… А вы на каком месяце?
Она повернулась ко мне. Сначала испуганно. Потом разглядела моё лицо. Увидела, что я не опасный.
— Седьмой, — сказала она настороженно. — А что?
— А вы… счастливы?
Она улыбнулась. Не широко, а так одними уголками губ, устало и немного грустно.
— Счастлива? — переспросила она, глядя на свой живот. — Наверное. Я жду ребёнка. Это счастье.
Я до одури хотел спросить про мужа, но не стал. Вместо этого спросил:
— А вы его любите? Ну… того, кто рядом.
Она посмотрела мне прямо в глаза. Долго. Потом сказала:
— Люблю.
Она расплатилась, забрала свой пакет и ушла. За ней мягко хлопнула стеклянная дверь. А я остался стоять с буханкой хлеба и бутылкой воды. Водку так и не взял.
А потом меня накрыло. Я закрыл глаза прямо посреди магазина, под жужжание холодильников. И мне привиделось мимолетное прошлое и будущее.
* * *
Пол в доме деда холодный, застелен линолеумом в мелкий цветочек. Я сижу на полу, скрестив ноги. Мне лет пять. На мне синяя фланелевая пижама с машинками. Пахнет старым деревом и пылью. Дед сидит в своем продавленном кресле, которое скрипит при каждом его вздохе. Перед ним на низком столике лежат часы с кукушкой. Те самые, которые он привёз из России еще в восьмидесятых. Я помню их с детства огромные, тяжелые. Он их чинит. Пинцет, крошечные винтики, разложенные на старой газете, лупа, натянутая на лоб резинкой. Руки у него большие, в глубоких морщинах, с вьющимися черными полосками мазута под ногтями. Следы вечной, тяжелой работы.
— Внук, — говорит он спокойно, не отрываясь от механизма. — Часы идут, пока их заводят. А если не заводить, остановятся. Он поднимает голову. Глаза выцветшие, но добрые. Дед усмехается одним уголком рта. — Ничего само не работает, внук. Даже часы. Он протягивает мне старый, обшарпанный деревянный корпус. Я беру его в руки. Часы неожиданно тяжелые. Стекло покрыто тонкой паутиной трещин. Стрелки замерли. Я вглядываюсь в циферблат, пытаясь разобрать время, но не вижу цифр. Только мутное, желтоватое пятно.
— Заведи, — говорит дед. Я пытаюсь повернуть тугую заводную головку. Она не поддаётся. Пальцы соскальзывают.
— Поздно? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает детская паника. Дед молчит.
Я перевожу взгляд на кресло. Оно пусто. Газета на полу. Пинцет. Брошенная лупа. Деда нет. Я остаюсь один.
Но часы вдруг начинают тикать. Громко, сухо, прямо у меня в руках. Я поднимаю голову. Они висят на стене. Но это не дедовская стена. Обои в цветочек. Знакомые. Дешёвые. Пошлые. Стена гостиничного номера на Измайловском.
Я всё ещё чувствую тяжесть часов в ладонях. Снова смотрю на циферблат. Стрелок по-прежнему нет. Цифр тоже. Но внутри мутного стекла вдруг что-то вспыхивает. Одно-единственное число. Резкое, как удар под дых в подворотне. Я не понимаю, что оно значит. Но почему-то от этого числа мне становится до тошноты страшно. Я судорожно моргаю и комната исчезает. Я стою на мосту через Москву-реку. Глухая ночь. Фонари горят желтым, болезненным светом, выхватывая из темноты куски асфальта. Вода внизу чёрная, маслянистая. Почти неподвижная. Ветер пробирает до костей. В правой руке я все еще сжимаю дедовские часы. Поднимаю голову. Она стоит рядом. В том самом пальто, которое носила прошлой зимой. Тёмное. Короткое. С туго затянутым поясом. Волосы распущены и бьются на ветру. Она смотрит прямо перед собой. Не на меня. Молчит. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её рукава. Она просто убирает свою руку и прячет её глубоко в карман пальто. Одно движение и между нами снова бетонная стена.
— Почему ты молчишь? — кричу я сквозь ветер. Она медленно поворачивает голову. Смотрит на меня. Просто смотрит пустыми глазами. Мы идём по мосту. Она впереди. Я на шаг позади, как привязанный. Я не вижу в темноте ни начала моста, ни его конца. Только её удаляющуюся спину. Я останавливаюсь, надеясь, что она обернется. Она продолжает идти, не сбавляя шага. Её силуэт растворяется в жёлтом свете, становится всё меньше. А потом исчезает совсем.
* * *
Я открываю глаза. В номере темно. Телефон на тумбочке. Беру. Время — 04:19.
Тишина. Только часы на телефоне переваливают на 04:20. Девятнадцать прошло. Я не сплю до утра. Лежу, смотрю в стену. Думаю только об одном. Я встаю и спускаюсь на первый этаж. В кафе за стойкой никого. Зато за дальним столиком сидела женщина с ребёнком. Мальчик лет трех, в полосатой кофте. Женщина пила кофе, смотрела в телефон. Ребенок вертелся, хватал ложку, стучал по столу. Я взял чёрный кофе и сел у окна. Недалеко от них. Мальчик уронил ложку. Звякнуло. Я наклонился, поднял. Протянул.
— Спасибо, — сказала женщина.
Ребёнок выхватил ложку, снова застучал. Я кивнул. Отвернулся к окну и пил маленькими глотками. Смотрел, как за окном дворники метут асфальт. Вчерашний дождь кончился, но лужи остались. Мальчик засмеялся. Женщина погладила его по голове. Просто так, машинально. Я смотрел на них и в груди заныло. Я допил кофе. Встал и пошёл к выходу. Ребёнок смотрел на меня, пока я не скрылся за дверью.
* * *
Я поднялся в номер. Ключ-карта не сработала с первого раза. Со второго открыл. В номере пахло свежестью. Кто-то заходил. Простыни поменяли. Полотенца сложили пирамидкой. Я сел на кровать. И заметил. На подушке лежала конфета. Маленькая, в красной обертке. Карамель «Буревестник» или что-то вроде. Дешёвая, с пупырышками. Я взял её. Обёртка хрустела. Уборщица сделала подарок. Я смотрел на конфету и вертел ее в руках. Я развернул. Сунул в рот. Карамель липла к зубам, была приторной и немного горькой. Я проглотил и облизнул губы. Посмотрел на подушку. Там остались крошки. Я стряхнул их и лёг. Запах свежего белья успокаивал. Я закрыл глаза. Конфета была приятней, чем любое её сообщение. Я посмотрел на телефон. Сел за стол. Налил воды из кулера. Выпил. Начал считать деньги. На билет хватало. На еду почти нет. Я подумал: «Ничего. Доеду. Дома накормят». Усмехнулся. Конфета всё ещё была сладкой на языке.
Этот сладкий вкус дешёвой карамели вдруг сорвал какую-то заглушку в голове.
19 июля. Прошлый год. Я прилетел в Москву утренним рейсом. Весь день мотался по жаре, задыхаясь от паники и дурацкого страха. Телефон жег карман джинсов, но я часами не решался ей написать. Боялся испортить всё с первой же строчки. Сломать что-то хрупкое. Вечером дошел до центра. Стемнело, город зажег огни, стал огромным, чужим. Я сел на брусчатку прямо посреди Красной площади, достал телефон и решил наводить азарт. Срезать углы.
Набрал сообщение: «Слушай, а ты знаешь, Нукусская улица так сильно изменилась в Ташкенте. Там сейчас вообще всё по-другому перестроили».
Она ответила почти сразу, удивленная: «Да? Покажи»
И тогда я сделал селфи. Дурацкое, с шальной улыбкой на фоне подсвеченных башен Кремля — и скинул ей.
Я ждал ее несколько часов. Пересчитывал шагами брусчатку, курил, смотрел на Исторический музей. А потом экран мигнул: «Выхожу».
Станция «Площадь Революции». Тяжелые деревянные двери метро распахиваются, и из этого подземного гула вылетает она. В рубашке, растрепанная, глаза горят. Увидела меня метров за тридцать.
Она бежит напролом, не обращая внимания на толпу, на прохожих, на весь этот огромный мегаполис вокруг и бросается мне на шею, врезается в грудь всем телом. Я ловлю ее, отрываю от брусчатки, и мы кружимся с ней прямо там, на Красной площади, под тяжелым московским небом. Она смеется мне в ухо, крепко сжимает лопатки пальцами, и в тот момент мне казалось, что этот город мне не чужой. Что расстояние это просто цифры в авиабилете. А потом я посмотрел в зеркало. Серая кожа, впалые щеки и пульс, который еле бьется на девяносто на шестьдесят. Я вышел обратно в комнату.
В этот момент телефон на столе коротко завибрировал.
Я замер. Рука скомкала какую-то рубашку. Медленно подошёл к столу. Взял мобильник.
Не она.
Ибрагим.
«Ты в Москве?»
Я смотрел на эти буквы. Да, я в Москве. На самом её ****ском дне.
«Да».
Ответ прилетел сразу:
«Кувонч и Юсуф здесь, на декаде выпускников. Может, заскочишь?»
Я перечитал сообщение дважды. Декада выпускников. Та самая декада, ради которой она сюда приехала. Та самая тусовка, где она сейчас, возможно, смеется, пьет кофе и обсуждает дипломы, пока я гнию на девятнадцатом этаже. Я сжал челюсти.
«Буду», — набрал я.
Скинул короткое сообщение Юсуфу:
«Вы где?»
***
Я застегнул молнию на чемодане. Накинул куртку. Оглянулся на номер 1924 в последний раз. На дурацкие обои, на выключенный телевизор, на пустую подушку.
Я вышел в коридор и с силой захлопнул дверь.
Спустился на первый этаж. Подошел к стойке. Положил пластиковую ключ-карту на стол. Администратор даже не подняла глаза от монитора. Я вышел на улицу. Потащил чемодан к метро. Колеса громыхали по асфальту. Дошел до станции. Спустился по эскалатору. Ступеньки ехали медленно. Я смотрел на затылок мужчины, стоящего передо мной. На нем была серая куртка. На платформе было прохладно. Поезда не было. Я остановился у края и стал ждать. Прошла минута. Две. Пять. Я ждал поезд десять минут. Просто стоял с чемоданом и смотрел на рельсы. В голове не было ни одной мысли. Вообще ничего. Полный ноль. Наконец из тоннеля показался свет. Поезд подъехал, двери разъехались. Я зашел в вагон. Людей было мало. Я сел на свободное место, зажал чемодан между коленями. Повернул голову и стал смотреть в окно.
«Измайлово». Двери закрылись. Поезд тронулся.
За окном мелькали какие-то провода, столбы, бетонные ограждения. Я просто смотрел на них.
Станция «Локомотив». Поезд остановился. Двери открылись. Пара человек зашла, кто-то вышел. Двери закрылись. Поехали дальше.
Станция «Бульвар Рокоссовского». Я смотрел на свое отражение в темном стекле. Мятое лицо, черная водолазка. Я не думал о ней. Не думал о том, что еду от нее. Я просто сидел.
Станция «Белокаменная». Колеса стучали ровно. Монотонно. Этот звук заполнял всё в голове.
Станция «Ростокино». Я перехватил ручку чемодана поудобнее.
Станция «Ботанический сад». Голос диктора. Поезд остановился. Я встал, потянул чемодан за собой и вышел на платформу.
Поднялся наверх. Вышел на улицу. Нашел нужный отель — огромное современное здание, стекло и бетон. Зашел внутрь. Вызвал лифт. Кабина поехала наверх. Нажал на кнопку. Двадцать третий этаж.
* * *
Дверь открыл Кувонч. В спортивках, майке, лохматый.
— Ассаламу алейкум, брат! — он обнял меня. Хлопнул по спине.
— Ваалейкум ассалам, — ответил я.
Юсуф подошёл следом, кивнул, улыбнулся.
— Заходи, брат.
Я зашёл.
Номер обычный двухместный. Две кровати, диван, столик. На подоконнике пустые бутылки, пепельница полна окурков. За окном Москва. Я подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу.
— Давайте выпьем.
Я отошёл от окна и сел на кровать.
* * *
Вечером вышли гулять. Шли по проспекту Мира. Говорили о Москве, о Ташкенте. О том, что здесь всё чужое, а дома и лепёшки, и солнце... Я молчал. Шёл, смотрел на витрины.
— Ты же отчислился. Чего ты здесь забыл?
— Очень долгая и неинтересная история.
Мы зашли в «Перекрёсток». Купили водку, пиво, сок, чипсы, хлеб, сыр, помидоры. Возвращались молча. Я смотрел вверх — на небо, на провода, на окна. В одном из них зажгли свет.
В номере разложили закуски. Кувонч разлил водку по пластиковым стаканчикам.
— За встречу.
Выпили.
— За Ташкент.
Выпили.
Потом говорили. О политике — вяло. О деньгах — у всех нет. Об учебе — все бросили или бросают.
— Давай лучше выпьем за то, чтобы мы все оказались дома!
Выпили.
* * *
Ближе к двум зазвонил телефон Юсуфа. Он поднял трубку. Слушал, кивал. Потом сказал:
— Искандер. Пьяный. Мы его в клубе забыли. Говорит, что уснул на ступеньках у какого-то подъезда. Тысячу рублей украли и телефон. Просит дверь открыть. — Он вчера ушёл в загул с какими-то левыми ребятами.
— Жаляп. (В переводе с узбекского – блять)
Через час Искандер появился в расстегнутой рубашке. Глаза красные, лицо опухшее. Он молча прошёл в угол, лёг на пол. Ничего не сказал. Мы переглянулись. Я смотрел на Искандера. Искандер не двигался с пола. Юсуф предложил ему лечь на кровать, он отказался. Сказал: «Я отсюда не встану».
Мы легли. Все на одну кровать. Я оказался с краю. Смотрел в потолок. За окном — Москва. Мигали огни.
* * *
Я проснулся от того, что Искандер уже сидел на полу и пил кофе. Выглядел он чуть лучше.
— Извините, пацаны, — сказал он. — Вчера перебрал.
— Бывает, — сказал Юсуф
Искандер сидел на полу. Уже с новым телефоном. Дешёвым, кнопочным. Купил в переходе у метро за копейки.
— Нашёл? — спросил я.
Он кивнул.
— Да. Лишь бы звонил.
Мы помолчали.
— Дерьмо всё это, — сказал он наконец.
— Угу.
Он отпил кофе.
— Ничего. Переживём.
* * *
Вечером в номер постучали. Зашли несколько человек с параллельного курса — ребята, которые учились с нами на одном потоке, но на другой специальности. Они принесли с собой три бутылки какого-то дешёвого вина и пакет с пивом. В комнате сразу стало тесно, шумно, потянуло уличным сквозняком. Прямо с порога, как только двери открылись они разглядели меня на диване. Они железно знали, что я отчислился. В их головах я сидел дома. А тут они открывают дверь в московском номере на двадцать третьем этаже, и посреди этого бардака сижу я.
— Ты откуда здесь взялся?!
После мы разлили по пластиковым стаканам алкоголь. Выпили. Искандер так и сидел в углу на полу, поджав ноги, безучастно разглядывая свои ботинки. На него никто не обращал внимания. Потом Саша в очках предложил игру «Я». Правила простые: каждый по очереди говорит фразу, начинающуюся с «Я». Задача — сказать так, чтобы никто в комнате не засмеялся. Если кто-то смеётся — он получает штрафное слово. В следующем круге эти слова надо обязательно вставлять в свою новую фразу. Чем больше слов — тем дебильнее выходит конструкция.
— Идиотская игра, — сказал я и плеснул себе еще водки.
Начали. Первый — Дима: «Я люблю котов». Никто не засмеялся. Все сидели трезвые, серьезные. Второй — Анна: «Я хочу домой». Тишина. Третий — Саша: «Я забыл паспорт».
Моя очередь. Я взял стакан, посмотрел сквозь мутный пластик на свет люминесцентной лампы. В голове было пусто, как в выпотрошенной рыбе. И вдруг я сказал, глядя в стену перед собой:
— Я приехал в Москву ради девушки, которая меня не ждет.
Тишина вышла длинной. Алина перестала болтать ногой. Музыка из телефона Кувонча казалась слишком громкой.
— Это не смешно, — сказала Анна и опустила глаза.
— А и не должно быть смешно, — сказал я. — Правила — никто не засмеялся. Всё в силе. Пейте.
Игра пошла по второму кругу. Люди начали пьянеть, расслабляться. Кто-то получил слово «лысый», кто-то «красные трусы», кто-то «спит с медвежонком». Комната потихоньку ржала, Саша пытался вставить «красные трусы» в рассказ про декана, выходило глупо. Я поставил пустой пластик на стол, повернулся и вышел в коридор.
В конце этажа было панорамное окно во всю стену. Москва. Я прислонился лбом к стеклу. Оно было ледяным, от него шла прохлада.
Сзади скрипнула дверь номера. Шаги по ковролину. Тихо шуршала ткань. Подошла Алина. Щелканье зажигалки, резкий запах серы, а потом — табачный дым.
— Ты чего? — спросила она. Голос у неё без этой пьяной компании стал тише, тоньше.
— Смотрю.
— На что?
Я пожал плечами, не отрывая лба от стекла.
— На город.
Огонёк сигареты отразился в стекле возле моего глаза. Она выдохнула дым прямо в стекло, оно покрылось мутным налетом и медленно таяло.
— А чего тогда стоишь, пялишься? Может, сходишь к ней? Ну, раз приехал.
— Боюсь.
— Чего ты боишься?
— Боюсь, что она ничего не скажет. Откроет дверь, посмотрит и промолчит.
Алина усмехнулась. Коротко так, зло.
— ***во.
— Угу.
— Но знаешь... — она повернулась ко мне боком, привалилась спиной к подоконнику, разглядывая мой профиль. — Я бы, наверное, так не смогла.
— Как?
— Ну вот так. Собрать шмотки, просрать учёбу, проехать хрен знает сколько тысяч километров. Это всё-таки сильный поступок, дурацкий, конченый, но сильный. Бог знает, чем это у тебя закончится, но ты хотя бы попытался.
Я покачал головой.
— Сильно тупо. Это сильно тупо.
— Может, и тупо, — она швырнула окурок вниз, в вентиляционную отдушину. — Какая разница? Там мозги отключаются. У меня тоже такое было.
Я повернул голову. Посмотрел на её короткую стрижку, на размазанную тушь под левым глазом.
— И что?
— Что-что... — она обняла себя за плечи, будто ей стало холодно. Она замолчала, полезла в карман за второй сигаретой, но пачка оказалась пустой. Она смяла её в кулаке и бросила на пол.
— Отрезал и всё.
— Ты его любила? — спросил я.
Алина посмотрела на свои пальцы, испачканные в табачном пепле. Пожала плечами.
— Наверное. Теперь-то какая разница. Может, и любила.
— Ладно. Пойду я. А то эти там уже, наверное, по второму кругу в своё «Я» играют, Сашка без меня всю водку сожрёт.
— А он? — спросил я ей в спину, когда она уже дошла до двери номера. — Тот парень?
Она остановилась.
Взялась за ручку двери, повернула её. Полумрак коридора выхватил её бледное плечо. Не оборачиваясь, она глухо бросила:
— Не вернулся.
Я остался у панорамного окна один. Смотрел на Москву. Тысячи, миллионы чужих, равнодушных огней. И где-то там, в одной из этих бетонных сот, абсолютно плевав на то, что я стою здесь на двадцать третьем этаже, жила она.
* * *
Следующие три дня превратились в одну сплошную, вязкую галлюцинацию.
Я не выходил из номера. Мое давление упало и намертво зафиксировалось на отметке девяносто на шестьдесят. Это такое состояние, когда гравитация давит на тебя в два раза сильнее обычного. Когда даже для того, чтобы просто повернуть голову на подушке, нужно усилие, как при подъеме штанги. В ушах стоял ровный, тихий звон. Все это видели. Но у нас не принято лезть в душу с терапией и разговорами, если человек сам не просит. Они просто жили. Уезжали тусить, а я оставался гнить на кровати. Каждую ночь это повторялось по одному и тому же сценарию. Я лежал в темноте, уставившись в телефон. Обновлял её чат. Смотрел на статус «в сети». Она была там, живая, кому-то отвечала, с кем-то смеялась. А потом, часа в три или четыре утра, в коридоре раздавался грохот, и дверь распахивалась.
Вываливались они. Врубали яркий свет, от которого резало глаза до слез. От них несло морозным московским воздухом, дешевым пивом, перегаром и чужими духами.
— Тихо, бля, спят! — шипел Кувонч, с грохотом спотыкаясь о чьи-то кроссовки.
— Не, ну ты видел ту, на баре? Которая с режиссерского? ****ец она выдала...
— Да она ****утая, отвечаю. Я ей и говорю: поехали…
Орали, перебивая друг друга. Вспоминали клубы, случайные знакомства, драки у входа, тусовки ВГИКа. У них била жизнь ключом. А я лежал с краю кровати, натянув одеяло до подбородка, потому что меня бил ледяной озноб, и слушал это всё. Я был как труп, который забыли вынести из комнаты, где проходит вечеринка. Когда мне нужно было в туалет, я вставал и шел, держась одной рукой за стену, потому что пол уходил из-под ног, а перед глазами плыли густые черные пятна.
Юсуф иногда подходил, ставил на тумбочку бутылку воды или холодную шаурму в пакете.
— Брат, поешь.
— Не лезет, — отвечал я сухими, потрескавшимися губами.
На третью ночь они пришли особенно шумные.
— Там завтра во ВГИКе закрытие показов будет, — гудел Кувонч, стягивая майку. — Там вообще все будут. Вся наша ташкентская диаспора.
Все будут. И она там будет. Смеется, пьет кофе, обсуждает дипломы. Я посмотрел на экран телефона. «В сети». Она была там. Живая, дышащая. Кому она писала? С кем договаривалась о встречах? Я лежал на чужой кровати и медленно умирал от каждого её появления в онлайне.
А потом батарейка внутри окончательно сдохла. Последний процент сгорел. Я понял, что если не поставлю точку сам, прямо сейчас, я просто свихнусь в этом номере и выйду в окно двадцать третьего этажа.
Я открыл диалог. Пальцы были ледяными. Я начал печатать быстро, на одном дыхании, не перечитывая, чтобы не дать себе шанса стереть текст, как делал это сотни раз до этого.
«Лиза. Я скажу прямо. Наша проблема была в молчании. Мы говорили серьёзно только тогда, когда всё было плохо, и постоянно замалчивали обиды.
Я в Москве с 29 мая. У меня сильно упало давление, я еле стою на ногах, но я всё равно звонил. Лиза, почему ты молчишь? Я действительно люблю. Не на словах.
Я собрал чемодан и полетел. Ради тебя.
Нервы сдали. Живу в ожидании чуда. Я сделал всё, что мог. Ты молчишь. Пишешь раз в сутки. Я знаю про декаду выпускников, даже думал прийти через знакомых, поговорить с тобой. Но, кажется, я стал для тебя серым пятном. Я беру билет и улетаю. Я больше не могу ждать и гадать, почему ты не взяла трубку, почему так редко отвечаешь, почему молчишь. Я не злюсь. Я просто устал. Если захочешь объяснить я послушаю. Ты можешь ничего не отвечать. Я не жду ответа. Я просто устал так, как никогда не уставал в своей жизни, мне невероятно больно и ничего не понятно. Я не знал, что молчание и ожидание могут медленно убивать человека».
Я нажал «Отправить». Стрелка доставки мигнула. Текст ушел.
Экран погас. Телефон выпал из пальцев на подушку. Я смотрел в белый гостиничный потолок и думал только об одном: «Теперь точно всё». Я не стал ждать ответа.
Выключил телефон. Полностью.
* * *
Я не знаю, сколько прошло времени. Час, два, сутки. В номере было тихо. Пацаны куда-то свалили. Я лежал в той же позе. Давление всё так же давило череп к подушке. Потом я медленно сунул руку в карман куртки. Достал телефон. Нажал кнопку включения. Экран загорелся белым яблоком. Загрузка шла мучительно долго. Потом посыпались уведомления. Телефон вибрировал в руке, как раненая птица.
Сообщения от Лизы. Не одно. Несколько.
«Я приехала к тебе в отель. Ты не отвечаешь. Я помнила адрес — Измайловское шоссе, 71. Я обошла корпуса. Мне сказали на ресепшене, что ты съехал. Где ты?»
«Я хотела поговорить. Почему ты не сказал, что переехал?»
«Ответь».
Буквы плыли. Она приехала. Но мы разминулись. Как разминались все эти два года. Я просто смотрел в экран и чувствовал, как внутри всё заливает ледяным свинцом. «Поздно», — подумал я. — «Всё всегда происходит слишком поздно».
Я не стал отвечать. Просто откинул голову обратно на подушку.
Внезапно телефон коротко, нервно дернулся. Звонок. Юсуф. Я нажал кнопку ответа.
— Да.
— Ты живой? — голос Юсуфа звучал резко, без обычного ленивого мата. — Она тут. Мы её видели. Бери бейдж Искандера, футболку и дуй сюда.
Я смотрел в стену перед собой дольше, чем нужно для понимания текста. Мозг отказывался заводиться. Потом я сбросил вызов. Медленно поднялся с кровати.
Искандер спал на полу, раскинув руки. Я перешагнул через него. Подошел к тумбочке. Бейдж лежал там. Холодный, пластиковый прямоугольник на синей ленте. Смешная вещь, если подумать: кусок пластика с чужим именем мой пропуск туда, куда тебя никто не звал, но где ты вдруг становишься «допустимым». Я надел его на шею. Натянул чистую футболку. Схватил куртку.
* * *
Сигарета у входа во ВГИК горчила сильнее обычного. Я курил не потому, что хотел. Я тянул время. Как будто эти лишние сорок секунд могли что-то исправить. Москва вокруг делала вид, что ничего не происходит. Ехали машины, студенты пили кофе на парапете. Улица Вильгельма Пика, 3. Я затушил окурок и пошел ко входу. Охранник на турникете посмотрел на бейдж Искандера, потом на меня. Главное чтобы пластик пикнул. Щелчок. Зеленый свет. Проход.
Длинные коридоры. Пахло кофе, старой пылью и чужим парфюмом. Студенты, камеры, штативы. Я сделал десять шагов.
И прямо из бокового коридора. Резко. Быстрым шагом. Мы чуть не столкнулись. Я врос в линолеум. Она тоже резко затормозила. Секунда ушла на то, чтобы мозг обработал картинку. Я ждал чего угодно. Шока. Слез. Злости. Чего-то кинематографичного. Но на её лице не было драмы. Там было только одно абсолютно прозрачное, бьющее наотмашь выражение: “Блять”.
Моя выстраданная решимость, которую я копил все эти месяцы, мгновенно осыпалась трухой. Я почувствовал себя жалким. Мелким. Я открыл рот и начал оправдываться. Суетливо, как школьник.
— Лиза... у меня телефон выключился... — выдавил я. Голос скрипел. — Прости. Я не видел сообщений. Правда… — Она даже не моргнула. В её глазах не было ни капли понимания. Только глухое, бетонное раздражение. Человек, который нарушил ее планы. И это я.
— Не здесь, — отрезала она.
Она развернулась сразу, не объясняя маршрут. Я закрыл рот и пошел за ней, как привязанный на невидимый поводок. Коридоры сменялись лифтом, потом лестницей. Люди вокруг существовали фрагментами: чужие голоса, смех, шаги.
Мы вышли в курилку у черного входа. Это была случайная точка, где можно было стоять, не мешая архитектуре и толпе. Она оперлась спиной о железные перила. Посмотрела на меня.
— Ты любишь вот это? — её голос был ровным, без единой эмоции. — Спонтанные проявления, внезапные разговоры, драму на ровном месте?
— У меня не было выбора, я не собирался всё это устраивать так.
Она отвела взгляд. Посмотрела куда-то поверх моей головы, на кирпичную стену.
— Я освобожусь после четырех. Нормально поговорим. Без вот этого всего.
Слова были похожи на студенческое расписание. Я кивнул. Мы вернулись к лифтам.
Она нажала кнопку вверх. Я нажал вниз.
* * *
Я вышел из стеклянных дверей ВГИКа и остановился на крыльце. До четырёх оставалось больше трех часов. Триста минут, которые нужно было как-то пережить, не сдохнув от остановки сердца. Я не поехал в центр сразу. Я потащился обратно на «Ботанический сад». Мне нужно было смыть с себя все. В номере на двадцать третьем этаже пахло застоявшимся сигаретным дымом. Искандер не спал. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати. В руке он крутил свой новый дешевый телефон. Я бросил куртку на стул. Стянул через голову синюю ленту бейджа и кинул пластик с его именем на тумбочку.
-
Искандер перевел взгляд на бейдж, потом на меня.
— Нашёл?
— Нашёл.
— И чё?
Я сел на край кровати, стягивая ботинки.
— В четыре на Тверской, — ответил я. — Нормально поговорим.
Искандер хмыкнул. Звук получился больше похожим на кашель.
— Готовься.
Я ушел в душ. Включил воду сначала горячую, почти кипяток. Стоял под тугими струями и пытался заставить себя дышать. Вдох. Выдох. Вода обжигала спину, но внутри меня всё равно бил ледяной озноб. Переключил кран на ледяную воду. Выдержал десять секунд, пока не свело дыхание, и выключил.
Вышел. Вытерся жестким полотенцем. Надел чистую зеленую водолазку, джинсы. Взял с тумбочки остатки денег и пачку сигарет.
— А че так рано? — Искандер даже позу не поменял.
— Ждать буду, тут не хочу быть;
Он кивнул, соглашаясь, и снова уставился в свой пустой экран.
Метро встретило меня густым запахом креозота и резины. Я встал на эскалатор. Белые воротнички, куртки, наушники, пустые или озабоченные глаза. Оранжевая ветка. Вагон. Колеса выстукивали один и тот же железный ритм. Я вышел в толпу. Пересадка на кольцевую. Длинный, душный коридор. Люди толкали меня плечами, кто-то наступил на ногу, я даже не обернулся. Вышел на Тверской. Москва. Огромная, шумная, дорогая и абсолютно равнодушная к тому, что у одного из миллионов её прохожих сегодня в четыре часа дня закончится жизнь. До встречи оставалось чуть больше часа.
Я шел по улице, не разбирая дороги. В горле пересохло. И тут, в длинном подземном переходе под Тверской, я услышал звук. Это была дешевая, убитая акустика. Музыкант сидел на раскладном стульчике прямо на сквозняке. Парень лет двадцати, в потертой толстовке и рваных кедах. Гитара у него была отвратительная, с трещиной на деке. Струны толстые, наверное, тринадцатые, чтобы выжать хоть какой-то плотный бас, но они давно окислились и почернели. Но дело было не в инструменте. Дело было в том, как он играл. Он не перебирал аккорды. Он бил по струнам медиатором с такой звериной, глухой злостью, будто пытался прорубить в дереве дыру. Звук был грязным, лязгающим, перегруженным от силы удара. Он пел. Точнее, он просто выплевывал слова в бетонную кишку перехода, срывая связки, на грани хрипа. Какую-то тяжелую, надрывную грязь про то, что всё кончено. Я стоял и смотрел на его пальцы. На грязные мозоли на левой руке, зажимающие гриф мертвой хваткой. Я знал это состояние. Я понимал его. Толпа неслась мимо. Люди морщились от его хрипа, обходили стороной. Никто не кидал ему мелочь такая музыка не продается в переходах.. Я стоял минут десять. Просто слушал этот лязг струн об лады. Этот звук вибрировал у меня в груди, резонируя с моим собственным свинцовым напряжением.
Когда он закончил песню и тяжело выдохнул, опустив гитару на колени, я подошел. Достал из кармана смятую купюру — последние нормальные деньги, которых хватило бы на обед. Бросил ему в открытый чехол. Он поднял глаза.
— Спасибо!
Я кивнул.
— Толстые струны, — сказал я хрипло. — Тяжело тянуть.
Он криво усмехнулся.
— Зато звучат как надо.
— Да.
Я развернулся и пошел к выходу наверх.
Я нашел адрес, который она мне скинула. Обычное сетевое кафе на Тверской. Панорамные окна, желтый свет, запах жареных кофейных зерен и круассанов. Время — 15:20. Сорок минут. Я зашел внутрь. Выбрал столик в самом дальнем углу, спиной к стене, лицом ко входу. Заказал двойной черный кофе.
Официантка поставила чашку передо мной. Я не стал пить. Я просто обхватил горячий фарфор замерзшими пальцами. Смотрел на дверь. Ждал. И с каждой минутой, приближающей стрелку к четырём.
* * *
— Ты плохо выглядишь, как здоровье?
— Давление.Почти не вставал.
— Зачем ты приехал?
— Решил что это будет правильным решением.
— Я была занята. У меня выпускной, показы, дипломы. Ты появляешься посреди всего этого. Без предупреждения.
— Я в Москве с 29 мая.
Она сделала глоток из чашки. Поставила ее на блюдце. Звук фарфора о стекло вышел слишком громким.
— И что?
— Я приехал, потому что мы молчали. Копили обиды, делали вид, что ничего не происходит. Я устал от этого. Я хотел сесть и нормально поговорить.
— Нормально это караулить меня в университете? Это писать мне в телеграм, что ты сдаешься и улетаешь? Это, по-твоему, нормально?
Я посмотрел на свои руки.
— Я проехал пол мира. Я не спал в аэропортах. Терял вещи. Я делал это, потому что думал, что еще можно что-то исправить. Что ты увидишь, что я здесь, и всё изменится.
— Это твой выбор, — ее голос даже не дрогнул. — Я тебя об этом не просила. Сам полетел.
— Мне не плевать.
— Мне тоже не плевать. Но ты не думаешь о том, что чувствую я, когда вижу твои бесконечные пропущенные. Мне страшно открывать телефон.
— Тебе страшно? — я усмехнулся. — А мне каково? Я стою у окна, смотрю на твои панельки в двух километрах и не знаю, жива ты вообще или нет. Ты онлайн раз в сутки. Одно слово. «Да», «нет», «не знаю». Это издевательство.
— Издевательство? То есть я над тобой издеваюсь? Слушай, я не такая девушка, мне не нужен твой контроль и твои постоянные припадки.
— Контроль? Я просто любил тебя.
Мы замолчали. Надолго. Мимо ходили люди, официантки разносили подносы. За панорамным окном шумела Тверская. Весь этот огромный, равнодушный город жил своей жизнью, а мы сидели в центре собственной катастрофы. Она смотрела в окно. Я на свой остывающий кофе.
Обиды выходили наружу медленно, как гной из старой раны. Мы вспомнили всё. То, как мы оба, два взрослых идиота, патологически не умели просить прощения. Мы выворачивали эти два года наизнанку, и с каждым словом за столом становилось только холоднее. Не было криков. Не было разбитой посуды. Был сухой, безжалостный разбор полетов. Аутопсия мертвых отношений.
Лиза медленно повернула голову. Посмотрела прямо на меня. Взгляд был уставшим, пустым и пугающе логичным.
— Я одного не понимаю, — сказала она ровным голосом. — Почему мы не могли поговорить в Ташкенте?
Тупой удар в грудь. Я встал из-за стола.
— Я сейчас.
Я зашел в уборную, запер дверь и открыл кран. Долго плескал холодную воду на руки, на лицо. Вода текла за шиворот, пропитывая водолазку. Хотелось плакать, завыть прямо здесь, ударив кулаком в сушилку для рук, но я не мог. Организм выгорел и высох за эти недели.
Я посмотрел на небольшое окно под потолком. Хотелось сбежать в него. Прямо так вылезти наружу, упасть на чужой московский асфальт, раствориться в толпе и никогда больше не возвращаться за этот столик. Я потянулся и дернул раму. Окно было закрыто. Намертво. Надо идти обратно.
Я вернулся в зал и сел на свое место.
Разговор пошел на новый круг. Но теперь это была не перепалка, а тяжелый, монотонный демонтаж. Мы вытаскивали каждую проблему, раскладывали по полочкам: что из этого было глупостью, какие обиды накопились зря, а что действительно можно было решить, если бы мы умели открывать рты не только для упреков. Мы говорили долго. Город за окном потемнел, зажег фонари, а мы всё копались в деталях наших двух годах.
А потом она вдруг замолчала. Посмотрела на меня, моргнула и сказала совершенно будничным тоном:
— Я кушать хочу.
— Пойдем куда-нибудь…
Мы встали, расплатились и вышли на улицу. Мы пошли вдоль Тверской. Я протянул руку и взял её ладонь. Она не отдернула. Пальцы были прохладными. Я шагнул ближе и постарался её обнять, притянуть к себе на ходу.
— Это ничего не значит, — тихо сказала она.
Но руку не убрала. И дала себя обнять.
И тут внутри меня что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель. Вся эта удушающая серость, упавшее давление, бред в Измайловских номерах, тени на обоях — всё это разом отвалилось, как сухая корка. На смену отчаянию пришла странная, дикая, химическая легкость.
Я вдруг стал веселым. На ровном месте. Меня накрыла абсолютная мания. В голове билась одна простая, сверкающая мысль:
«Господи, да когда я еще буду здесь, в центре Москвы, вот так идти рядом со своим любимым человеком?» Мы нашли какой-то ресторан. Зашли, сели за столик. Заказали еду. И пока нам несли заказ, меня было не остановить. Я говорил, говорил, говорил. Я напоминал ей о нашем прошлом, о Ташкенте, о том, как мы познакомились. Я смеялся. Я рассказывал, как сильно её люблю. Весь мой страх, вся парализующая тяжесть последних недель куда-то испарились. Я был неуязвим.
— Посмотри на меня, — попросил я, прервав сам себя на полуслове. — Просто смотри мне в глаза. Долго.
* * *
Мы стояли на платформе. Перед тем как пойти к дверям вагона, она вдруг резко шагнула ко мне. И обняла. По-настоящему. Крепко, до хруста в лопатках, вжимаясь лицом в меня.
— Я люблю тебя, — сказала она. Прямо мне в шею, перекрывая гул поезда.
У меня перехватило дыхание.
— Я тебя тоже, — ответил я.
Лиза отстранилась. Развернулась и быстро пошла в толпу, сливаясь со спинами других пассажиров. Я остался стоять на платформе. Смотрел ей вслед. Перед тем как зайти в вагон и окончательно исчезнуть, она остановилась. Обернулась один-единственный раз. Посмотрела на меня через головы десятков чужих людей. А потом шагнула в вагон. Двери закрылись. Поезд унес ее в московский тоннель.
Я поднялся наверх. Вызвал такси. Сел на заднее сиденье и доехал до отеля на Ботаническом саду. Поднялся на двадцать третий этаж. Открыл дверь своим ключом. Ребят не было, или они спали, я даже не посмотрел. Зашел в номер.
В голове больше не было никаких гудков. Никакой тишины. Никаких призраков на обоях и мыслей о том, что делать дальше. Полная, абсолютная, чистая пустота. Я упал на кровать, не раздеваясь, и мгновенно, без сновидений, уснул.
* * *
13:16
Я взял телефон. Набрал текст:
«Лиза, доброе утро. Слушай, мне не очень хорошо, и я очень хотел бы тебя увидеть вечером. Я улетаю завтра. Если ты вдруг хочешь встретиться, просто посидеть со мной в номере, может даже принести какой-нибудь немесил, я был бы очень рад».
Отправил. Две серые галочки. Доставлено.
* * *
13:21
Прошло пять минут. Я проверил экран. Тишина.
* * *
13:45
Я сидел на краю кровати, согнувшись пополам, и смотрел на светящийся прямоугольник. Экран гас. Я касался его пальцем. Он загорался. Пусто. Я заходил в её профиль.
«Не в сети»
В голове крутилось одно и то же:
Любимая, ну где ты? Солнце мое… Вчера же всё было.
Я вспоминал шум поезда, сквозняк на станции, ее руки, которые сжали мою куртку. Этот единственный взгляд через стекло уезжающего вагона. Всё ведь было по-настоящему. Я же не мог это выдумать.
* * *
14:30
Я швырнул телефон на подушку. Встал. Прошелся по номеру. Три шага к окну, три шага к двери. Что успело произойти за эти несколько часов? Как можно вечером обнимать человека, а утром вычеркнуть его из списка живых? Я вышел в коридор на перекур. Закурил у приоткрытого окна. Руки дрожали так, что я еле попадал зажигалкой по сигарете. Мимо прошел кто-то из пацанов с параллельного курса, бросил на ходу:
— Ты чё тут один торчишь?
Я огрызнулся. Я чувствовал себя как собака, которую хозяин вышвырнул из машины на обочине скоростного шоссе. Собака, которая сидит в пыли, скулит, а когда кто-то из случайных прохожих пытается к ней подойти — скалит зубы и лает от тотального, животного недоверия.
* * *
15:15
Вернулся в номер. Взял телефон.
«Не в сети».
Жизнь перестала течь привычным темпом. Время больше не шло, оно капало. Медленно, как кислота на открытую рану. Я покорно сидел на этой скамейке в своей чистой форме и ждал, когда меня позовут на поле. А игра уже давно закончилась, стадион опустел, прожекторы выключили.
* * *
16:40
Меня начало физически крыть. Организм отреагировал на стресс единственным доступным ему способом он начал отключаться. Давление поехало вниз. Я почувствовал это по тому, как потяжелел затылок, а на позвоночнике выступил холодный пот. Девяносто на шестьдесят. Привет, старый друг. Я лег на спину. В ушах тонко и мерзко зазвенело. Комната слегка поплыла.
* * *
17:30
Телефон лежал у меня на груди. Каждый раз, когда в коридоре кто-то громко разговаривал или хлопал дверью, мое сердце делало болезненный сбой. Я замирал. Думал: может, она приехала? Может, стоит там, за дверью, с этим дурацким немесилом и не может найти номер? Я брал телефон. Темный экран. Это медленное ожидание убивало меня быстрее, чем водка, бессонница и московский холод. Оно вытягивало из меня внутренности.
* * *
17:39
В ушах стоял белый шум, и сквозь него, сквозь этот московский холод, вдруг проступило лето. Ташкент. Вечер на даче.
Я лежал на кровати с закрытыми глазами, но видел всё кристально четко. Воздух там был густым, пах пылью и виноградом. Лиза сидела рядом. Я помню, как смотрел на нее тогда и не мог надышаться. Её глаза, я влюблялся, если задерживал взгляд дольше, чем на три секунды. Маленькая родинка, которая стала мне дороже всего на свете, — мне хотелось касаться её губами каждый раз, когда она отворачивалась. Я помню, как гладил её густые, мягкие волосы. Касался её теплой, гладкой кожи. Она улыбалась чему-то своему, спокойная и домашняя. Что, несмотря на все ее закрытости, на наши будущие ссоры и недопонимания, я полюбил её. По-настоящему. По-детски. С какой-то щенячьей, искренней, абсолютной преданностью, от которой нет лекарства. Я отдал ей всё, что у меня было, прямо там, на той даче.
Громкий хлопок двери в коридоре вырвал меня из памяти. Я вздрогнул, открыл глаза. Никакой дачи. Никакого теплого воздуха. Мертвый, воняющий хлоркой номер на двадцать третьем этаже.
* * *
18:15
Я лежал и смотрел в потолок. Никаких приторных надежд больше не было. Батарейка садилась. Я уже ничего не ждал.
* * *
К семи вечера стены начали давить физически. Я оделся. Натянул черную водолазку и пиджак. Зачем-то хотелось выглядеть собранным, застегнутым на все пуговицы, чтобы никто не видел, как я разваливаюсь. Спустился в лобби. Вышел на улицу покурить. У входа стоял Фаррух — сокурсник, тоже приехавший на эту чертову декаду.
— О, салам, — он кивнул, затягиваясь. — Пацаны сегодня пить собираются. Ты как?
— В деле, — сказал я.
Мы пошли в ларек. Набрали водки, пива, какого-то пластикового барахла на вечер. Возвращаемся, подходим к отелю, и в этот самый момент стеклянные двери лобби разъезжаются. Выходит Лиза. С подругой.
Она остановилась. Посмотрела на меня. В руках у меня пакеты с пойлом, на мне этот дурацкий жаркий пиджак.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Она смотрела абсолютно чужим взглядом. Никакого тепла. Никакого вчерашнего метро. Глаза холодные, как кафель в зарафшанском морге.
— А куда ты? — спросил я. Голос прозвучал убого, жалко.
— Кушать, — бросила она, обошла меня по дуге и пошла в сторону шоссе.
* * *
Мы зашли в стеклянные двери лобби. Только что перед самым нашим носом они закрылись за Лизой. Фаррух подошел к лифтам и нажал на круглую кнопку вызова. Стрелка над дверями не двигалась.
Мы стояли и ждали. Прошла минута. Две. Пять. Время окончательно лопнуло и потекло как густая, грязная смола. Тонкая пластиковая ручка пакета, забитого водкой и пивом из ларька, безжалостно врезалась в мои суставы, резала пальцы до кости. Я перехватил пакет левой рукой. Пиджак, застегнутый на все пуговицы, казался тесным, душил. Шерсть черной водолазки колола шею, под лацканами скапливался липкий, холодный пот. Окружающий мир потихоньку терял резкость. Фаррух ударил по кнопке еще раз. Кнопка светилась желтым. Двери разъехались. Мы зашли внутрь зеркальной коробки. Фаррух ткнул пальцем в цифру 22.
Двери захлопнулись. Лифт тронулся.
* * *
1 этаж. Кабина дернулась. Тяжелая гравитация мгновенно вдавила меня в пол, ударив по вискам. Тонкий звон в ушах стал громче.
* * *
2 этаж. В зеркальной стене отразилось мое лицо. Серая кожа, дикие глаза, черные мешки. Убожество. Пародийный поэт-самоубийца в застегнутом пиджаке.
* * *
3 этаж. Пакет в руке тихо звякнул стеклом. Фаррух вздохнул, переступил с ноги на
ногу.
* * *
4 этаж. Лифт ехал мучительно медленно. Нам обещали скоростной, но этот двигался с грацией бетонной плиты. Каждая цифра загоралась на табло с ленивой задержкой.
* * *
5 этаж. В памяти всплыл вчерашний перрон. Шум поезда, ее руки, которые сжали мою куртку. Её губы у меня на шее. «Я люблю тебя».
* * *
6 этаж. Воздух в кабине стал спертым. Пахло дешевым освежителем, креозотом из шахты и мокрой тканью моего пиджака.
* * *
7 этаж.
Ничего.
* * *
8 этаж. Мотор лифта монотонно гудел где-то над головой. Звук ровно сверлил.
* * *
9 этаж. Фаррух достал из кармана жвачку, зашуршал фольгой. Сунул в рот. Пахнуло резкой, ненастоящей мятой.
* * *
10 этаж. Половина пути. Цифры на табло горели тусклым цветом. Я затылком прижался к зеркалу. Оно было ледяным.
* * *
11 этаж. Кожа на ладони, там, где были царапины, зазудела сильнее. Я сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в мясо, чтобы перебить этот зуд физической болью.
* * *
12 этаж. Кабину качнуло. Трос натянулся со старым, сухим скрипом.
* * *
13 этаж. Мы поднимались мимо чужих этажей. За тонкими стенками шахты люди жили, ругались, трахались, радовались чему-то. Нам с Фаррухом до них не было дела. Мы были заперты в своем лимбе.
* * *
14 этаж. Я посмотрел на экран телефона. Темный пластик, заляпанный моими пальцами. Сообщений нет. Она ушла кушать.
* * *
15 этаж. Водолазка душила. Воротник врезался в кадык. Хотелось рвануть ткань на груди, но я стоял прямо. Собранный. Застегнутый.
* * *
16 этаж. Лифт шел так вязко, будто продирался сквозь болото.
* * *
17 этаж. Фаррух посмотрел на наручные часы. Нам нужно было поторопиться, пацаны в номере уже ждали водку.
* * *
18 этаж. Следующая цифра девятнадцать. Эта цифра колола глаза даже здесь.
* * *
19 этаж. И вдруг лифт резко, с тяжелым металлическим хрустом остановился. Мое сердце сделало рваный, болезненный сбой. Будто в груди завели таймер, который вот-вот рванет. Двери медленно разъехались.
На пороге стояла пара. Парень и девчонка, лет по двадцать. Студенты. Они были пьяные в хлам, веселые и абсолютно счастливые. Они завалились в лифт, не прерывая поцелуя. Парень с ходу прижал её к металлической стене, его ладони были под её курткой, пальцы бесстыдно мяли ткань. Девчонка тихо, сыто хихикала прямо ему в рот, запрокидывая голову. От них разило сладким алкоголем, перегаром и живой, здоровой молодостью.
Они не видели ни меня, ни Фарруха, ни наших пакетов со спиртным. Мы для них были просто мебелью. Парень скользил губами по её щеке, шептал какую-то пьяную чушь, она выгибалась в его руках.
Этот мокрый, чавкающий звук поцелуев в упор заполнил всё пространство кабины. Мне стало физически тошно. Желудок скрутило спазмом. Вчера я был на месте этого парня. Вчера на платформе метро мир принадлежал мне. А сегодня я стою здесь, лишний, раздавленный, памятником собственному позору. Я почувствовал себя милым мальчиком на скамейке запасных обид.
Двери закрылись, кабина нехотя потащилась дальше.
* * *
20 этаж. Парочка продолжала возиться в углу. Девчонка потерлась носом о его подбородок, парень шумно выдохнул ей в волосы. От этого зрелища хотелось выть.
* * *
21 этаж. Фаррух демонстративно уставился в потолок, изучая лампу. Я смотрел под ботинки, на грязный рифленый пол лифта. Остался один этаж. Таймер в груди дотиркивал свои последние секунды.
* * *
22 этаж. Динь. Двери открылись. Мы с Фаррухом шагнули наружу, на ковролин коридора. Здесь, на двадцать втором этаже, был номер Фарруха, где сегодня все собирались. Из-за двери в конце коридора уже доносился глухой, раскатистый, пьяный гул ташкентского потока.
* * *
Пьяная пара осталась в кабине, двери за ними захлопнулись, увозя их выше. А мы пошли на шум.
* * *
Двери лифта открылись на двадцать втором этаже. Коридор встретил нас ровным, тусклым светом потолочных плафонов и запахом старого ковролина. Из-за двери в самом конце уже доносился плотный, раскатистый бас прямо через динамик телефона.
Фаррух шел впереди, пакет в его руке мерно покачивался, бутылки водки бились друг о друга со звенящим, дешёвым звуком. Я плелся следом, засунув руки в карманы брюк. Пиджак сковывал плечи, чёрная водолазка туго обтягивала шею. Я чувствовал себя заколоченным в ящик. Давление девяносто на шестьдесят держало ровный, монотонный гул где-то в районе темени. Жесткий, сухой контроль.
Фаррух толкнул дверь без стука. Из номера сразу ударила волна тепла, перегара и табачного дыма.
— Налетай!
Юсуф, до этого сидевший на краю кровати и лениво листавший ленту в телефоне, тут же отложил мобильник. Он встал, подошел к столу и начал технично скручивать пробку с первой бутылки.
Я остался стоять у двери. Я стоял в своем черном застегнутом пиджаке посреди ребят, одетых в домашние худи и спортивки, и выглядел как нелепый, лишний предмет. Пиджак казался тяжелым. Таймер внутри грудной клетки продолжал отсчитывать секунды, а перед глазами плыли медленные черные пятна от рухнувшего давления.
Юсуф протянул мне водки. Мутный пластиковый стакан слегка прогнулся под моими пальцами. Дешевое тепло упало в абсолютно пустой желудок, обожгло изнутри сухим спиртовым пожаром, но тумана не принесло. В голове стояла жестокая, злая, звенящая трезвость. Я сидел на краю кровати, застегнутый на все пуговицы своего пиджака, и пытался убедить себя, что мне нормально.
Сашка в очках стоял посреди номера и громко орал, перебивая музыку, которая валила из динамика телефона. Он размахивал пластиковым ножом и рассказывал какую-то старую ташкентскую байку. Фаррух ржал, запрокинув голову. Дима на диване лениво крутил в руках пустой стакан.. Алина на подоконнике затянулась, огонёк сигареты тускло вспыхнул в полумраке. Она выдохнула серый дым в узкую щель приоткрытого окна и посмотрела на меня в упор. Рассматривала мой пиджак, застегнутый под самое горло посреди этой душной, прокуренной комнаты.
— Тебе не жарко в этом? — спросила она, стряхивая пепел в жестянку.
Юсуф снова взял бутылку со стола. Стекло глухо звякнуло о край тарелки с засохшим сыром. На белой поверхности журнального столика расплывалось жирное пятно от колбасы. Кто-то на диване задел ногой пустую банку, и она с металлическим грохотом покатилась по линолеуму. Все продолжали говорить одновременно, скрещивая голоса над пластиковой посудой. Искандер в углу на полу так и сидел, безучастно разглядывая свои ботинки.Стакан хрустел в моих пальцах. В горле пересохло. Щелчок дверного замка. Фанерная дверь резко дернулась внутрь.
Они вернулись. Музыка из телефона продолжала орать на всю комнату, все за столом всё так же перекрикивали друг друга, но для меня время не просто замедлилось оно застыло, превратившись в монолитную бетонную плиту. Воздух в номере мгновенно изменил плотность. Вместе с ними с коридора ввалился резкий, ледяной сквозняк.
Лиза сделала шаг через порог. Она начала снимать пальтр на ходу, привычным, быстрым движением плеч. Подруга что-то тихо сказала ей в затылок, Лиза коротко махнула головой, не оборачиваясь.
Номер был слишком тесным, а мой стул стоял прямо у прохода, на узком пятачке между шкафом и журнальным столиком. Чтобы пройти дальше, вглубь комнаты к дивану, ей нужно было миновать меня.
И она пошла. Она прошла в нескольких сантиметрах от моего лица. Пахнуло уличным, ледяным московским холодом, сыростью вечернего асфальта и её духами. Этот запах. Горький, знакомый до тошноты, въевшийся мне под череп за последние два года. От этого запаха внутри, прямо под ребрами, судорожно дернулся и замер часовой механизм Она пронеслась мимо, даже не замедлив шаг. Не опустила глаза, не повела бровью. Просто обдала меня этой мокрой уличной прохладой и чужим, стерильным равнодушием. Надлом кончился. Началось чистое, концентрированное удушье.
Лиза прошла дальше и села на диван, который ей сразу освободил Сашка.
* * *
Сашка подвинулся. Диван скрипнул. Лиза села. Фаррух протянул ей пластиковый стакан с колой. Черная жидкость пенилась. Пузыри медленно лопались.
Лиза взяла стакан. Пальцы тонкие. Ногти без лака. Она сделала маленький глоток. Горло едва заметно двинулось. Сашка засмеялся. Громко. Очки съехали на кончик носа. Лиза слушала. Она кивала. Белые зубы. Маленькая родинка на щеке оставалась неподвижной. Я сидел у стены. Стул был жестким. Пиджак давил. Становилось невыносимо жарко. Водолазка колола шею. Давление девяносто на шестьдесят держало ровный гул в ушах. Этот звук был похож на тонкую металлическую струну.
Лиза посмотрела на стол. На колбасную нарезку. На засохший сыр. Её взгляд прошел прямо мимо моего носа. В двадцати сантиметрах от моего лица. Там была стена. Меня в этой комнате для нее не существовало. Фаррух налил водку себе, Юсуфу и Диме. Пластиковая бутылка влажно стукнула о дерево стола. Алина на подоконнике затянулась. Серый дым пошел вверх, к лампе. Люминесцентная лампа мигнула. Один раз. Второй. Третий.
Лиза что-то ответила.
— Саш, а помнишь... — сказала она.
Губы открывались и закрывались. Платформа метро. Рев приближающегося поезда. Железный сквозняк. Сегодня Сашка ржал, запрокинув голову. Кола в стакане качалась. Кусок льда медленно таял. Вода становилась прозрачной. Глаза застыли в одной точке. На ковре было коричневое пятно. Дешёвый, затоптанный ковролин. Лиза потянулась за чипсами. Сухой хруст. Запах паприки. Подруга наклонилась к ней и что-то шепнула на ухо. Лиза кивнула. Море. Абсолютно чужое. Она опять обвела взглядом комнату. Посмотрела на лица. Кувонч, Юсуф, Сашка, Дима. Мой стул у стены для неё был пустым. Просто кусок дерева на фоне пошлых обоев. Часы в кармане тикали слишком тонко. Заводить надо каждый день. Старик в Кашгаре не врал. Стрелки двигались. Круг. Еще один круг. Прошло две минуты. Пять минут. Десять.
Комната продолжала орать. Лиза искренне хохотала. Голова откинулась назад. Волосы мягкие, длинные. Кожа на шее натянулась. Сашка размахивал пластиковым ножом и начинал новую историю. Внутри грудной клетки капали секунды. Настоящий часовой механизм. Лиза сделала еще один глоток. Пластик стакана слегка прогнулся. Она жила дальше. Ей было хорошо в этой Москве. А я вспоминал мои восемь тысяч километров пути, потерянный багаж, склеп в Измайлово, белые цветы на бархатном кресле пустого зала. Я сидел прямо. Спина стала жесткой, как доска.
* * *
Лиза смеялась. Она поправляла прядь волос. Она не смотрела на меня. Она взяла дольку лимона. Опустила в стакан. Говорила с друзьями. Смеялась. Она откинула голову и перевела взгляд. Сейчас она увидит и поймет, что я здесь, что я живой, что я разваливаюсь на куски прямо на этом дешевом стуле.
Глаза. Синие. Они встретились с моими. Секунда. Миллисекунда. Я поднялся. Стул скрипнул по линолеуму, будто нож по стеклу, но этот звук не вызвал во мне ни раздражения, ни страха. В комнате стоял гул и музыка, чей-то истерический смех, звон пластиковых стаканов, но всё это теперь существовало где-то на периферии, в параллельной реальности, к которой я больше не имел никакого отношения.
Лиза отвернула взгляд. Я поправил пиджак. Потом кто-то крикнул про сигареты, и вся компания потянулась к выходу. Все высыпали на улицу. Из натопленного, душного номера на двадцать третьем этаже сразу в сырой московский холод. Мы стояли у главного входа в отель. Кто-то щелкал зажигалкой, кто-то переминался с ноги на ногу, пряча подбородки в воротники. Вся компания шумно обсуждала какую-то ерунду, из ртов валил густой пар, смешиваясь с сигаретным дымом. Я стоял чуть в стороне, привалившись плечом к гранитной стене. Курил. Все казалось нормальным: дым обжигал горло, ледяной воздух, проезжающие по шоссе машины разрезали темноту фарами. Я видел, как Лиза затягивается, как огонек освещает ее пальцы и кончик носа. Когда мы начали потихоньку тянуться обратно к фойе и лифту я сделал шаг к ней. Пальцы двигались сами по себе, глупо и безнадежно. Я протянул руку и попытался схватить ее за запястье. Лиза отдернула руку мгновенно, будто я был измазан в чем-то грязном. Выдернула запястье и отступила на шаг назад.
— Не трогай меня, — тихо и отчеканивая каждое слово, сказала она. На меня смотрели ее глаза — чужие.
— Лиз, подожди...
— Я не хочу с тобой говорить, — перебила она, даже не смотря мне прямо в лицо. Она смотрела куда-то сквозь меня, на стеклянные двери отеля. — Ты пьяный. Не надо устроить здесь сцен. Перестань за мной ходить.
— Я приехал...
— Ты просто пьян, — повторила она обескураживающе ровно. — Не трогай меня и иди в номер.
Рука все еще висела в воздухе, сжатая в кулак, а пальцы уже совсем закоченели от холода. Коридор отеля был длинным, как змеиная кишка, и таким же холодным. Я ушёл по ковролину, который гасил звуки моих шагов, делая их призрачными. Стены, оклеенные обоями в невнятный бежевый узор, казались бесконечными декорациями к фильму, который я не хотел досматривать. Всё моё существование в этот момент свелось к одной цели, к цели уйти. Просто идти вперёд, не оборачиваясь, не пытаясь анализировать, что именно произошло там, за фанерной дверью номера. Внутри меня стояла мёртвая тишина. Тот гул, который разрывал меня изнутри ещё пару минут назад, внезапно испарился, оставив после себя лишь холодную, острую пустоту. Это было похоже на состояние после большой кровопотери: когда тело уже не чувствует боли, а разум работает только в режиме базовых функций. Я проходил мимо закрытых дверей. Из-за одной доносился приглушенный звук телевизора, какой-то ночной выпуск новостей, где ведущий что-то бодро вещал о курсах валют. Мой пиджак всё ещё был застегнут на все пуговицы. Я чувствовал, как ткань тянет в плечах, как водолазка липнет к спине, но не ослабил ни одного узла. Это было принципиально. Если я расслаблюсь, если позволю себе вдохнуть глубже, если хоть на миллиметр отступлю от своего внешнего облика, я развалюсь. Я должен был донести этот каркас до своего номера. Должен был добраться до точки, где можно наконец перестать быть кем-то. На повороте коридора висело большое зеркало в тяжелой раме. Я взглянул в него на секунду больше по привычке, чем из любопытства. В отражении мелькнул человек: осунувшееся лицо, серые круги под глазами, плотно сжатые губы. Я не узнал его. Это был незнакомец, который тоже выглядел так, будто провел последние двое суток в пыточной, но при этом пытался держать лицо перед конвоирами. Я отвернулся, не дожидаясь, пока моё отражение начнёт меня оценивать. До моего лифта оставалось ещё три пролёта. Я ускорил шаг, но не потому, что спешил, а потому, что каждый метр этого коридора казался мне издевательством над моим временем. Я чувствовал себя как бегущий в лабиринте, у которого давно отобрали выход, но он всё равно продолжает переставлять ноги, чтобы не упасть. Рука потянулась к карману за ключом, и я на секунду замер. Я стиснул ключ, чувствуя его металлический холод, и сделал последний рывок. Замок щелкнул, и я оказался перед порогом своего номера. Фанерная дверь номера на двадцать третьем этаже поддалась тяжело, с сухим, казенным щелчком замка. Я зашел внутрь и плечом толкнул полотно назад. Дверь захлопнулась, отрезая длинный коридор с его запахом отельной химии и тусклыми плафонами, из-за которых все еще пробивался раскатистый бас с этажа ниже. В номере было темно. Окна этой новой башни у Ботанического сада выходили на огромную, современную, наливающуюся сумерками Москву. Стекло и бетон, холодные и чужие. Но этот свет не грел и не освещал. Он просто делал углы мебели более резкими, угловатыми, мертвыми. Я не включал свет. Я сделал два шага от двери и остановился посреди комнаты. Мой чемодан так и лежал посреди этого временного жилья, где чужие куртки горой валялись на сдвинутых кроватях, а на тумбочке у телевизора валялись раскиданные программки показов ВГИКа. Руки, засунутые в карманы брюк, были ледяными, но ладони потели. В горле пересохло так, словно я несколько часов подряд жевал сухой картон или глотал ташкентскую придорожную пыль. Мысль была короткой, стерильной и пугающе логичной. Зрачки, сфокусированные на пятне клея на обоях за моим левым плечом. Черная кола, пенившаяся в пластиковом стакане в ее тонких пальцах без лака. Вся моя минутная, маньяческая веселость, которая накрыла меня на Тверской, когда ее ладонь казалась прохладной и настоящей, теперь лежала у моих ног кучей вонючего, липкого дерьма.
«Часы заводить надо каждый день, иначе встанут».
Они встали.
Моя батарейка внутри грудной клетки сдохла окончательно. Лопнул какой-то копеечный пластиковый предохранитель, который до этого удерживал каркас.
Животный, сумасшедший психоз ударил в голову черной волной рухнувшего давления. Я резко, со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы.
— Сука! — Голос прозвучал хрипло, надсадно, словно связки заржавели за то время, пока я сидел застегнутым на все пуговицы у стены в двадцать втором номере.
Я подлетел к чемодану. Стал выгребать оттуда вещи, швырять их об стену, пинать рюкзак. Джинсы, серые футболки, спутавшиеся клубки проводов от зарядок. Я рвал замки, комкал одежду наизнанку. Мне казалось, что если я сейчас не выплесну эту ярость, эти стеклянные панорамные окна двадцать третьего этажа Ботанического сада просто сожмутся и раздавят мои ребра.
— Блять! — Крик сорвался на сип. Я ударил рукой по столу, так что зазвенели пустые бутылки на подоконнике.
Я метался от окна к двери. Пародийный поэт-самоубийца в душной шерстяной водолазке, у которого руки трясутся мелкой, противной дрожью маргинала.
Я резко повернулся к маленькому холодильнику. Дверца рванулась с мясом. Внутри, на пластиковой полке, стояла бутылка вина, купленная мной в «Перекрестке» хрен знает когда, еще до того, как Искандер притащил свой кнопочный телефон из перехода.
Я схватил ее за горлышко. Стекло было ледяным.
Мне было плевать на штопор. Я поднес бутылку к лицу и зубами, ломая ногти, содрал плотную пластиковую капсулу. Я прижал бутылку к груди, наставил большой палец правой руки на корковую пробку и со всей силы, с хрустом в суставе, вдавил ее внутрь. Пробка ушла вглубь с глухим, влажным щелчком. Вино брызнуло наружу.
Я запрокинул голову и начал пить. Прямо из горла. Залпом.
Вино было кислым, ледяным, оно сводило зубы и обжигало воспаленное горло. Кислый алкоголь лился мимо рта, тек по подбородку, тяжелыми, холодными струями затекал за воротник черной водолазки. Шерсть мгновенно промокла, заколола кожу еще сильнее. Крупные бурые капли пачкали лацканы моего дурацкого, жаркого пиджака, оставляя на ткани темные, влажные пятна.
Я давился, кашлял, воздух вырывался из легких с хрипом, но я не отрывал стекло от губ, пока внутри бутылки не осталась половина. Я с размаху швырнул бутылку на кровать. Она упала на одеяло, выплескивая остатки вина на простыню. Темное пятно на ткани начало медленно, лениво расползаться в стороны, принимая форму какого-то уродливого, панельного дома. Такого же, как в ее районе. Я поднял вино и развернулся, подхватил рюкзак за одну лямку, дернул ручку чемодана и, не оборачиваясь на свой двадцать третий этаж, вылетел в коридор к лифтам. Часы в кармане уже не тикали.
* * *
Я выскочил к лифтам, волоча за собой чемодан. Пластиковые колеса бешено, ломано грохотали по отельному ковролину, выбивая рваный, чечеточный такт моего побега. Кабина приехала почти сразу, двери разъехались с тяжелым металлическим хрустом, и я буквально рухнул внутрь этой зеркальной коробки. Той самой, которая еще полчаса назад везла меня наверх, заколоченного в пиджак, посреди целующихся пьяных студентов.
Двадцать третий этаж отвалился. Лифт со свистом понесся вниз, проваливаясь сквозь бетонные слои здания. В ушах снова, с новой звериной силой, завыл шмель рухнувшего давления. Когда кабина глухо звякнула на первом этаже, двери лениво разъехались в люминесцентную, хирургическую белизну лобби.
Вся компания опять вышла на улицу на перекур. Они стояли плотной, хаотичной, шумной толпой у самых стеклянных дверей, выпуская серый табачный дым в сырую московскую темноту. Из открытых створок пахло дешевым табаком, пивом, чужим парфюмом. Я шел напролом, не разбирая дороги. Чемодан гремел по кафельному полу лобби, как ржавая телега с металлоломом, колеса застревали в пазах. В левой руке я намертво, до хруста в суставах, зажал горлышко наполовину пустой бутылки вина. Содранная зубами пластиковая капсула. Они обернулись на этот грохот. Я шел в своем дурацком, жарком, застегнутом пиджаке, сплошь покрытом бурыми, влажными потеками вина, которые текли по ладони. Лицо было серым, сухим, глаза дикие, зрачки расширены, а воротник черной водолазки промок насквозь от пота и алкоголя.
Я поравнялся с ними у самого выхода, резко затормозил, так что чемодан с силой ткнулся Сашке прямо в кроссовок, и заорал:
— Аревуар, я в Ташкент!
И сделал огромный, судорожный, глоток прямо из горла бутылки. Кислое, ледяное вино обмыло потрескавшиеся, разбитые губы, попало в свежие порезы на костяшках, обжигая пальцы спиртовой гнилью. Я толкнул мокрым лакированным плечом тяжелую стеклянную дверь и вышел на улицу.
Сырой московский воздух ударил в лицо ледяной взвесью. Моросило. Не дождь даже — какая-то мерзкая, ледяная пыль в воздухе. Лиза стояла чуть в стороне прямо под пластиковым козырьком отеля. Она курила. Когда стеклянная дверь за моей спиной со стуком захлопнулась, она медленно повернула голову. Просто смотрела. Глаза синие, бездонные, глубокие и абсолютно, пугающе неподвижные, как кафельный пол в зарафшанском морге.
Я потащил чемодан мимо нее по мокрому асфальту. Пластиковые колеса зашуршали сухо, надрывно, со свистом сдирая резину о камни.
Я сделал шагов десять в сторону шоссе, чувствуя, как подошвы ботинок скользят по сырости. Гордость? Какая, нахрен, гордость. Ее не осталось еще четырнадцатого апреля у метро. Просто последние оголенные нервы внутри головы сгорели без остатка, оставив внутри только звенящую, мертвую пустоту.
— Значит, всё вот так, да?! Вот так просто?!
Она что-то ответила. Ее губы шевелились, открывались и закрывались, обнажая белые зубы, маленькая родинка на щеке едва заметно двинулась под козырьком. Но в моей голове в эту самую секунду на предельной частоте, разрывая перепонки, орали эти чертовы три гудка. Первый, второй, третий. Гул стоял такой плотный, что звук ее реального голоса просто не долетел до меня сквозь сырость. Реальность окончательно треснула по швам. Я не услышал ни единого слова.
Я зло махнул рукой, повернулся спиной к козырьку и пошел прочь, утаскивая свой хлам в серый, грязный московский рассвет. Шел, вбивая пятки в асфальт, и не оборачивался.
Минут через пятнадцать телефон в кармане пиджака задергался. Короткая, противная, вибрирующая судорога прямо в ребро. Я сунул руку в карман, достал его светящийся прямоугольник экрана был сплошь заляпан винной грязью, мутными разводами и бурыми следами моих собственных окровавленных пальцев.
Лиза.
Я нажал кнопку ответа разбитым суставом и прижал трубку к уху. Связки сжались так, словно туда залили бензин.
— Алло, — хрипнул я в динамик.
— Вернись в отель, — сказала она ровным, стерильным голосом, без единой человеческой интонации. И сразу сбросила. Экран погас. Короткие, казенные гудки провалились в бездну.
Я остановился как вкопанный прямо у какого-то облезлого бетонного забора. Мимо неслись машины, обдавая меня грязной водяной пеной, случайные прохожие прятали носы в капюшоны, а я стоял босиком по колено в этой сырости с заляпанным мобильным у щеки. Я дошел до небольшого, заброшенного сквера неподалеку от здания отеля. Нашел какую-то обшарпанную, ледяную деревянную лавку в стороне от аллеи, под серыми тополями, и сел на нее вместе со всеми своими пожитками. Чемодан поставил рядом, рюкзак бросил в ноги, прямо в грязь.
Через два часа я дошел до отеля, и сел на свои сумки около выхода и тут же показалась знакомая фигура. Лиза. Она уже была готова уходить совсем, в свой район, на свое Измайловское шоссе, в свои дела. Увидев меня посреди этих сумерек, она не остановилась. Просто посмотрела сверху вниз.
В её синих, бездонных глазах не было жалости. Вообще ничего не было. Она смотрела на меня как на придорожную уличную грязь. Как на опустившегося, конченого маргинала, который замерзает на собственных чемоданах посреди сырой Москвы после паршивого спектакля. Она не произнесла ни звука. Не выдохнула ни слова. Просто развернулась спиной и быстро скрылась в темноте, мгновенно растворившись между серыми панельными многоэтажками. Декорации унесли. Музыка кончилась.
Я остался сидеть один в этой серости. Трясущимися, синими, задеревенелыми пальцами достал телефон. Я открыл приложение. Светящийся прямоугольник полоснул по глазам. Ближайший рейс в Узбекистан был до Ургенча. Не в Ташкент — в Ургенч. Билет был куплен на ходу, прямо в этой сырости.
* * *
До посадки оставался ровно час. Я нашел какой-то зачуханный ларек в глубине терминала, между стойками регистрации и выходом к гейтам. Продавщица окинула мой пиджак тяжелым, оценивающим взглядом, но промолчала. Я протянул ей остатки скомканных денег и взял банку дешевого пива. Жестянка была ледяной.
Я дошел до нужного гейта и тяжело опустился на металлический стул. Я поддел пальцем кольцо, жестянка вскрылась с коротким, резким пшиком.
Я начал пить. Медленно, большими, тяжелыми глотками, не дыша.
Пиво было горьким, ледяным, оно обжигало воспаленные десны и сухой, наждачный язык. Я пил его почти залпом, чувствуя, как жидкость падает в пустой, скрученный спазмом желудок. И вот только тогда, когда банка показала дно, этот дешевый алкоголь наконец-то дополз до мозгов.
Внутри черепной коробки что-то мягко щелкнуло. Картинка вокруг мгновенно потеряла свою удушающую резкость. Белый свет люминесцентных ламп перестал резать глаза, он размазался, превратившись в ровное, мутное марево. Я закинул рюкзак на одно плечо, поудобнее перехватил липкую ручку чемодана левой рукой. Шаг. Еще один шаг. Поводок натянулся и лопнул. Я встал в самый хвост очереди, достал из кармана посадочный талон и стал ждать, пока этот самолет унесет мое серое тело обратно в Азию.
Где-то там, далеко за панельками и взлетными полосами, оставался ее район. Два километра. Одна станция метро.
***
Ташкент. Спустя неделю.
Я осел на квартире у Ремзи, друга. Это были дни тотального, тяжелого, животного распада. Ты просто сидишь в четырех стенах, за плотно зашторенным окном плавится и течет липкий ташкентский июнь, а ты физически не можешь заставить себя подняться с дивана и дойти до душа. Ремзи пытался что-то говорить, его девушка шуршала пластиковыми пакетами на кухне, а я просто лежал на спине, уставившись в потолок, и ловил зум в одну точку. В голове по бесконечному, адскому кругу крутились одни и те же стоп-кадры: Измайлово, серый перрон, холодный блеск ее глаз и три коротких гудка в трубке, проваливающиеся в бездну. Я пытался пить, но теплый алкоголь больше не приносил спасительной анестезии. Он просто делал эту боль тупой, неповоротливой и липкой. Я закрывал глаза и чувствовал, как Москва, которую я вроде бы оставил за тысячи километров, продолжает методично жрать меня изнутри, как подкожный паразит. Я ждал, когда меня отпустит. А на четвертый день наступило утро. Я проснулся с какой-то дикой, болезненной, хирургической ясностью в голове.
На кухне было людно и душно. К Ремзи пришла его девчонка. Они сидели у приоткрытого окна, пили чай, о чем-то тихо, лениво переговаривались. Тяжелое ташкентское солнце резало кухонный кафель на ровные, раскаленные желтые квадраты. Я сел к ним за стол надев смокинг, при полном, абсурдном параде, достал бутылку вина и налил себе полный стакан прямо с утра. Благородный напиток под благородный костюм клоуна. Мы сидели так долго. Разговаривали обо всем подряд — о какой-то бытовой херне, о музыке, о погоде. Вино ложилось на душу теплой, обманчивой броней. Мне казалось, что я полностью контролирую этот день. И именно в этот момент, когда я сделал очередной глоток, телефон на деревянном столе коротко, мерзко завибрировал. Экран вспыхнул белым прямоугольником.
Message.
От нее. Без заглавных букв, без знаков препинания, как удар под дых:
«Я тебя хочу обнять я скучаю»
Мутный пластиковый стакан замер у моих губ. Вино внутри него качнулось, отражая кухонное солнце. Внутри черепной коробки коротнуло всю проводку, и шмель рухнувшего давления снова поднял свой гул на полную мощность. Поводок, который, как мне казалось, я окончательно порвал в Домодедово, натянулся с такой утробной, животной силой, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Вино в стакане мелко дрожало от того, как ходили ходуном мои пальцы. Я не хотел отвечать.
***
Ташкент казался чужим, вывернутым наизнанку. Я ходил по знакомым улицам, воздух плавился, а Москва всё еще сидела во мне глубокой, ржавой занозой. Мы с друзьями пришли на показ в ташкентский ВГИк. Разговаривали долго. Я слушал, послушно кивал, пытался убедить себя, что всё нормально, что я дома, в безопасности.
На крыльце ВГИКа было сухо и ветрено. После Москвы ташкентский воздух казался почти горячим, хотя листья уже начали желтеть, а с проспекта тянуло пылью и бензином. Я сидел на бетонной ступени, упершись локтями в колени, и смотрел на дорогу.
Моя старая одноклассница Сабрина появилась минут через пять. Села рядом, но ступенью ниже, достала сигарету и затянулась.
— Ну и чего ты сидишь, как на похоронах?
— Ничего.
— Когда вернулся?
— Недавно.
Сабрина затянулась и посмотрела на дорогу.
— И как?
Я пожал плечами.
— Никак.
— Совсем?
— Совсем.
Она покрутила сигарету в пальцах.
— Вы виделись?
Я кивнул.
— Два раза.
— И?
— Ничего.
Сабрина посмотрела на меня.
— Тогда зачем ты туда летал?
Я усмехнулся.
— А зачем люди вообще куда-то летают?
— Не начинай.
— Я и не начинаю.
Она стряхнула пепел.
— Ты думал, что всё вернётся?
Я некоторое время молчал.
— Думал.
— А она?
— Не знаю.
— Не спрашивал?
— Спрашивал.
— И?
Я посмотрел на неё.
— Ты сейчас хочешь весь разговор услышать?
— Нет.
Я улыбнулся.
— И я вспоминать не хочу.
Она тоже немного улыбнулась, но почти сразу перестала.
— Тебе не стало легче?
Я посмотрел на свои руки.
— Нет.
— Даже после встречи?
— Особенно после встречи.
Сабрина ничего не сказала.
По дороге проехала машина. Свет фар на секунду лёг на ступени и исчез.
— Знаешь, что странно? — сказал я.
— Что?
— Я всё время думал, что самое страшное будет, если она скажет, что не любит меня.
Сабрина посмотрела на меня.
— А оказалось?
Я пожал плечами.
— Она ничего такого не сказала.
— И поэтому хуже?
— Да, наверное...
Она отвернулась.
— Люди иногда просто заканчиваются.
— Да.
— Без причины.
— Причина обычно есть.
— Тогда почему ты её не знаешь?
Я долго молчал.
— Потому что ничего уже не изменится.
Сабрина посмотрела на меня.
— Может, ты просто не хочешь её знать?
Я ничего не ответил.
Она затушила сигарету о край ступеньки.
— Ты ее ненавидишь?
Я покачал головой.
— Нет.
— Жаль.
Я посмотрел на неё.
— Почему?
— Было бы проще.
Я усмехнулся.
— Да было бы.
Мы снова замолчали.
— Ты ведь всё ещё ждёшь, что она напишет?
Я достал телефон и положил его экраном вверх на ступеньку.
Сабрина посмотрела на него.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Ничего.
Я посмотрел на дорогу.
— Я больше не хочу ничего от неё.
— Это не одно и то же.
Я улыбнулся.
— Знаю.
Она поднялась со ступеней и отряхнула брюки.
— Пойдём?
— Куда?
— Туда.
Она показала рукой в сторону аллеи.
Она сделала несколько шагов, потом остановилась.
— Ты идёшь?
Я поднялся.
Через несколько секунд Сабрина вдруг замедлила шаг.
— Подожди.
Я посмотрел на неё.
Она смотрела мне за спину.
— Что?
— Ничего.
— Тогда чего ты остановилась?
Она ничего не ответила.
— Обернись.
Я обернулся.
In Moscow We Trust
© Copyright: Ян Шарипов, 2026
Свидетельство о публикации №226062000218
Свидетельство о публикации №226062000218
Рецензии