Одиночество

Кажется, это было лето. Сложно сказать наверняка: сутки, до того истончённые нити его жизни, приняли вид вязального клубка. Время от времени казалось, что ни единой зацепки на клубке быть не могло – настолько однообразны и в этом совершенны были его будни. И новый знойный день удушающей дымкой плыл над асфальтом маленького городка. Он застыл во времени, стал призраком, и на карте его забыли отметить: законсервировавшись в солнечных бликах, город был молчалив и необычайно спокоен. Лишь статуя некого Н. выражала гнетущий восторг и воодушевление, которое ощущалось словно поддельным. Коллективное согласие с тем, что некогда и их предки получили долю славы, придавало статуе самонадеянности, и, подобно художникам, горожане своей гордостью выбивали в каменном лице ухмылку. Им, кроме прошлого, не было чем гордиться, а потому они превращались в эту же статую – лица их никогда не искажались эмоциями, считая их чем-то вроде шестого пальца или хвоста, тем, что в жизни бы никак не пригодилось. Занятые своими собственными пряжами счастья, всё в выцвевшем пыльно-розовом цвете, они провожали циничным взглядом своих соседей и друзей, только к скульптуре испытывая искреннюю любовь.



Только мужчина – сейчас словно покрытый маслом пекущих солнечных лучей – с трудом вдыхая сквозь длинный нос горячий воздух, проходя мимо площади, хмурил брови, и уголок его верхней губы в отвращении поднимался вверх. Часто он обходил статую стороной, вместе с собравшимися там парами стариков и молодых. Ему было известно, что самозванец за этот городок жизнь не отдавал – и гордость за него, диктуемая не только дирекцией школы, но и всеобщей глупостью, то напыщенное нежелание узнать правду, заставляло его кулаки сжиматься. На аргументы о необходимости взглянуть фактам в лицо и отказаться от вымыслов всем знакомым и друзьям Марко было всё равно. Но, несмотря на вынужденное отшельничество, которое он стал вести с тех пор, как был грубо вышвырнут с должности учителя истории, Марко питал к землякам почти родительскую привязанность. Он здоровался с бывшими учениками и частенько беседовал с коллегами за кофе, но стоило ему оголить свою натуру, приоткрыть тайну своего мировоззрения, как он вновь оказывался в одиночестве своих знаний.



Ничего, кроме истории, Марко Гойкович не знал. Да если бы и попытался узнать, то не вышло бы: едва ли этот детина был способен на излишние движения, хотя бы в сторону смежных наук. Он жил экономно — экономил свою жизнь, отказавшись от жены, детей, роскоши домов и дорогого питания. Ничего у Марко к сорока годам не оставалось. Разве что безграничный запас времени, которое он посвящал долгим дорогам. Он уже подходил к дому, вымученно неся тяжёлую литературу Гиббона и Тойнби, как позади услышал:



– Марко! Марко!



Щуплый мужчина в вымазанных джинсах настигал его. Остановившись так близко, что его рыбное дыхание застыло в лёгких Гойковича, сосед смахнул пот со лба.



– Опять ты со своими книгами! – беззубый рот открылся для смеха. – Делом бы уже занялся! У меня для тебя работа есть: на почте.



– На почте! – Марко качнул рукой. – На почте разве что обманщики работают. Я это знаю.



– Везде обманщики. – Сосед всё ещё пытался отдышаться, отчего голос его был сдавленным. – Все так работают!



– Ну так пусть все и работают.



– Эх, смотри ты… – он боязливо обернул голову сначала вправо, потом влево. Заметив на конце улицы двух красивых, почти неземных девушек с ровным итальянским загаром, который напоминал растаявший шоколад, сосед тут же неловко выпрямился, пробежал глазами по Марко и, суетясь, скомканно сказал: – Смотри, а то уже слухи ходят.



Он ушёл – Марко была понятна причина: злые языки не первый день и не первый год шепчутся за его спиной. Не раз он, проходя сквозь толпу, слышал их замирание, и после – бурный всплеск сплетен, стоило ему отдалиться. Но он довольствовался теми маленькими благами, что создавал вокруг себя, и благодаря им мог и дальше оставаться как жук в янтаре – в безопасности и созерцании.



Неизвестно, сколько могло бы продолжаться существование Марко, если бы спокойствие города всё же не разрушилось в тот же день.



Ближе к вечеру вымокший и уставший Марко закончил с чтением и поднялся с плетёного кресла. Раздумывая, как лучше добраться до речки, Гойкович поднёс руку к щеке. Этот привычный для мыслительного процесса жест обрёл новый смысл, когда он почувствовал зуд. Ему чесался прыщ. Это был внезапно возникший желтоватый гнойник размером с мошку. Прыщик мог бы пройти, не начни Марко его трогать. Но он уже почувствовал –  и было слишком поздно – как лопнулась натянутая кожица, а кожное сало белой личинкой вылезло на его пальцы.



Марко безучастно глянул на гной и вытер руки о штаны, решив, что к реке пойдёт через дом мясника. Пускай он и должен ему некоторую сумму за ветчину ещё с прошлой недели.



Несмотря на то, что Марко выбрал путь, на котором ему никто не должен был попасться, купание пришлось задержать — мясник появился на тропинке с железным ведром, полным свежей клубники. Увидев его, Марко вздрогнул и, поняв, что путей отступления нет, расправил плечи. Учитель не был оригинальным и потому всегда оставался честным в своих словах. Так и сегодня – мягкость характера вынудила его сознаться в безработице и выслушать несколько обвинительных фраз. Но в этой ничтожности своего положения он по-прежнему держал голову высоко.



В общем-то, наблюдателю разумно было бы назвать Марко безответственным. Он оставался должен почти каждому жителю города и жил на их попечении: каждый из них надеялся, что вскоре учитель найдёт себе новую работу. Они верили в него ради себя – этот повсеместный эгоизм, прикрытый заботой, всё больше отделял его настоящее от прошлого. Барьер, воздвигнутый между ним и окружением сразу после того, как он был уволен, вдруг стал слишком высоким и уже непреодолимым. Но Марко забывал и то, как счастлив был, не завися от благородства горожан, и то, что прежде был им хорошим другом. Ровно так же он не помнил уже о прыще. Однако Марко, опровергая домыслы о его недалёкости, всегда помнил, что люди не терпят, когда порог дозволенного переступает незнакомец. А потому отстраивают физические и духовные стены, защищая себя за семью печатями, укутываясь в одеяла и забываясь в тревожном сне, где так же, как и во время бодрствования, усердно повторяют: «Нет, извините, у меня нет времени на разговоры» или «Я не намерен разглашать о своей возлюбленной» – пестрят фальшивыми улыбками, фальсифицируют даже факт своей искренности, не говоря уже о прочих фактах. И наблюдение их постоянной спешки или бегства от того, чтобы быть раскрытыми случайным жестом, позволяло Марко быть более аккуратным, более решительным в своём безделии и жить богаче, чем прежде, благодаря навыку своевременного исчезновения. Хоть с ними Марко не был согласен, считая, что стены вредят исключительно тому, кто в них живёт, – он оставался жить в городе, и его земля ничем не отличалась от земли, на которой был взращён мясник.



Холод реки и её спокойное течение уносили с собой раздумья. Знойный день подходил к концу, и вечерний ветер шелестел в кронах деревьев, напоминая Марко о том, что пора возвращаться домой.



Он покидал любимое место как ребёнок, только познающий мир в полусне, и, достаточно утешившись в компании сверчков, лишь по возвращении домой ощутил весь груз приятной усталости. Его дни были полны безмятежности и тишины, как обычно бывает у людей, отказавшихся от компании и бездумной траты жизни.



Подготовив кровать к отдыху – ровно в десять вечера, без минуты опоздания – Марко ощутил тянущую боль на месте, где ещё днём воспалялась кожа. Из зеркала на него смотрело очерченное длинными мокрыми волосами желтоватое лицо. Но не морщины и седина заставили Марко ощутить ужас. Вокруг прыщика кожа краснела, как бывает при опухоли. Марко сглотнул тяжёлую слюну страха и приблизился к зеркалу, рассматривая увеличившийся гнойный пузырь, который по размерам и общему впечатлению напоминал таракана.



Марко теперь не стал трогать гнойник и поскорее отправился в кровать, предпочитая, чтобы сон излечил его от недуга.



Заснуть ему, однако, не удалось. Казалось, что боль, затупленная до момента, пока жирные пальцы не тронут страдающий участок, вскоре охватит не только щёку, но и всё лицо. Он иногда, с бездумьем больного, проверял прыщ и, крепко зажмурившись, вздыхал. Простыня под ним вспотела, а лоб покрылся испариной. Только когда рассвет оранжевым пятном пробился сквозь занавески, Марко перестал воображать, что скоро ему удастся уснуть. Он долго смотрел на часы и не понимал, что за ощущение появилось у него в желудке по прошествии нескольких часов боли. Примеряя это новое чувство, ощущая, как каждая клеточка тела сжалась в импульсе тревоги, Марко суетливо перебирался из одного угла комнаты в другой.



От бессонницы лицо Гойковича опухло и позеленело, показались чётко выраженные вены под впавшими глазами. Под холодным светом электрической лампы он разглядывал себя, будто не узнавая. Несколько новых гнойников вылезли на щеках и лбу. С раздражением глядя на них, он твёрдо решил, что запишется к врачу – и, только сев за телефон, эту мысль оспорил. Появляться в обществе своего ровесника, высокого и спортивного доктора, приехавшего с другого конца страны, чтобы помогать здесь, доктора с благородным сердцем, как Марко казалось, он не имел ни малейшего права. Более того, Гойкович думал, что если будет долго смотреть на себя в зеркало, то внезапные болячки пройдут сами собой, словно испугаются или почувствуют его недовольство. Так же, как не в силах выдержать тяжёлый, исполненный гнева взгляд, человек стесняется, прыщи не стали бы исключением.



Остановившись в двери, Марко почувствовал, как ему чешется спина, и вспомнил тогда о давнем желании обзавестись женщиной для того, чтобы она длинными ногтями чесала ему лопатки. Тогда он тоже назвал себя дураком и теперь ужасно расстроился, что никто не может облегчить его зуд, и приходится самому заламывать руку, чтобы достать до кожи.



Как только он коснулся места, где чесалось сильнее всего, что-то влажное оказалось на его пальцах. Он медленно достал руку из-под майки, уже заранее ожидая нечто обнаружить на пальцах. Белые кусочки сала, смешанные с омертвевшими клетками, вылезли желтоватыми яйцами как бы подкожного существа.



Он махом разделся до пояса, развернулся к отражению спиной и содрогнулся в беззвучном крике. Вместо побега с его лица прыщи перебрались туда, где их не достанут глаза. Мужчина не мог и вздохнуть. От лопаток до поясницы расцвела дорога гнойников. Стоило заглянуть в бело-жёлтые глаза прыщей, расположившиеся в центре красного, почти бордового ореола, как Марко ощутил исходящую из каждого прыща пульсацию. Кисты покрыли его плечи, узлы устроили своё пристанище на талии и боках, будто ведя борьбу за существование с папулами. Война, разгоревшаяся на его теле, отзывалась и в желудке смешанным с ненавистью желанием опустошить его. Несколько долгих часов Марко водил пальцами туда, где мог достать, и, зажимая маленький участок кожи между большим и указательным, сжимая зубы, давил их, оставляя полупрозрачную кровь и белый гной на раздражённой спине. А после его стошнило на пол, и он в отчаянии перебрался на лицо, расправляясь с огромным воспалением на скуле. Гной брызнул в зеркало и стекал вниз до уголка рта, попав солёной каплей на язык. Ещё долго на нёбе он чувствовал тухлый вкус своей болезни и до ночи ничего не ел и не пил.



Двигаясь, поворачиваясь резко, Марко замечал, как что-то трескается, лопается, будто надутая мозоль, и вытекает вниз, то слепя ему веко, то прячась между складками потного, солёного и некрасивого тела.



Выход к людям – за пределы его дома, к порогу – теперь означал не нужду, а смелость. Смелость показать этому удивительно ласковому лету, солнцу свою грязь, забитую в широкие поры. Он чувствовал груз ответственности перед городом за своё уродство. Чувствовал, как город покрывается такими же шрамами, какие появились на его руках, когда он, в отчаянии, разрезал гнойники лезвием, от невозможности больше их давить.



Соседские дети выглядывали его в окно, и Марко прятался от них, как если бы был преступником, и тоже подглядывал за их смехом через занавески. Порой сосед сторожил его под дверью, но, оставив корзину яблок, уходил, почувствовав зловоние из-под щели. И больше не возвращался, ощущая запах немытого тела ещё с калитки.



Уверенный в том, что всё имеет конец, Гойкович раз за разом набирал в клинику. И всё же каждый раз сомневался, опасаясь, что никто не сможет ему помочь. Ворочаясь в жаре ночи, что, как подумалось, настала от сильного морального истощения, Марко ощущал, как прыщи пробираются до самых костей. Впрочем, были и маленькие чёрные точки. Они выглядывали из-под приоткрывшейся кожи чёрными головками, и их можно было спутать с жуками или мухами, а выдавливать их всегда было ужасно долго и никогда на самом деле не помогало. Когда он пробовал, то вместе с чёрной точкой вылезали и другие, и тогда он, находясь в геометрическом аду, тихо и боязливо обмазывался мазями и запирался в чулане, укрываясь от зеркал.



– Доктор! – с криком Марко кинулся в ноги лекарю.



Прошло по меньшей мере две недели, и за этот срок прыщи успели покрыть всё его тело. Они добрались даже до ушей, засев в самой раковине и иногда самостоятельно лопаясь, втекая гноем в ухо. Они извергались и рождались снова, в три раза больше прежнего. Он стал опасаться, что зараза перекинется на стулья, столы, а он сам станет гноем на лице нелюбимого, но всё же родного города. Параноидальные мысли вынудили его, облачившись в самые закрытые одежды, пройти нелёгкий путь до больницы и, распространяя новость о своём приближении за несколько метров, просить о позорной помощи.



Доктор смерил его долгим, пронзительным взглядом сверху вниз. Марко склонился ещё ниже и заплакал. Слёзы и кровь стекали по его щекам, собираясь у рта. Он сглатывал не новую для себя смесь вкусов, и желудок его протяжно стонал, показывая сопротивление.



– Доктор, сделайте что-нибудь! Они убьют меня!



Сдерживая рвотные позывы, доктор оставался безразличен и вскоре даже не смотрел на Гойковича. Он окликнул охрану, и когда один из сильных ребят упал на колени, оставив на полу лужу своего завтрака, в которой плавала ещё не переваренная колбаса и кукуруза, доктор совсем отвернулся. Медсестра, постукивая каблуками по полу, миниатюрная блондинка с длинными волосами, увидев происходящее, застыла в дверях. Она не узнала своего давнего учителя, а он пожелал укрыть всё лицо куском ткани, судорожно поднимаясь и, сгорбившись, следовать к выходу. Стыдливо оглядываясь, Марко торопился сбежать от её ослепляющей красоты и тайно, однако жестоко желал ей скорейшей смерти, чтобы она, жертвенно став участником ритуала, подарила ему хотя бы сотую процента своего очарования. Для горожан Марко исчез, а этот изменившийся, будто подделанный, вовсе не был им нужен.



И всё же Марко был медленным, и доктор, порывшись в тумбочке, успел достать из неё баночку с мутной жидкостью. Он оставил бутылёк на стуле, брезгуя касаться мужчины, и, глядя на свою дочь, сказал:



– Как он только довёл себя до такого...



По возвращении Марко уселся за стол и, не став раздеваться, вытер лоб полотенцем, которое и так было в гное и пахло потом. Испытываемая им боль при каждом действии напоминала зубную, когда опухший участок всеми силами борется с инфекцией, но в итоге встречает свою смерть. Он принял лекарство, не прочитав ни инструкций, ни даже названия. Ему было всё равно: он хотел лишь излечения. А оно теперь могло быть разным — хотя верно лишь то, что только встретив смерть, Марко мог бы избавиться от болезни.



Боль стала его единственной мыслью. Только она занимала его, только ей предназначались новые нити, всплошь короткие и непригодные для вязания. Он рассеянно, бездумно смотрел сквозь прорезь между окном и занавеской на тот мир, который казался ему красивым и единственно существенным. На мир, в котором люди касались друг друга в дружеских и любовных жестах, в доброте взглядов, которые он видел будто в младенческом сне, далеко от этого момента.



Отсюда ему хорошо была видна скульптура, которая возвышалась больше не в символе гордости, а в новом, невозможном к осознанию знаке беды.



Знание о том, что прежде он был другим, что прежде он мог ходить и даже смеяться, ранило его не меньше, чем знание о своём уродстве. Счастье, составляющее для него преподавание и поход к реке, когда-то было для него жизнью, и он был её частью. Теперь же, лишившись радости быть, Марко впервые сложил руки в молитве. Но он не просил помощи и спасения, он просил для других того же, что открыл сам – сравнения. Последняя капля лекарства, которое в самом деле было не больше чем плацебо, капнула на щёку, и Марко, прикрыв глаза, видел мужчину, который ведёт детей на обед. В окне он видел женщину, которая гладит собаку, пролетающий над городом самолёт и всю жизнь, которая на протяжении полотна истории всегда и была формулой счастья.



Он чувствовал, как вздувается последний прыщ, и не стал противиться, отдавшись воле того, что можно назвать одиночеством. Со временем дом Марко стал заброшен, и даже дети опасались ходить мимо него. Он исчез одним днём, и никто не знал, что с ним произошло.



Только потом, когда поднимались архивы города, о Марко вновь вспомнили. Вспомнили и о статуе, которая уже несколько лет ржавела, приобретая цвет общего безразличия. Нашли и старые записи Марко, где он, старательно вырисовывая каждую букву, отсылал к серьезным историческим источникам. И всё – чтобы доказать, что господин Н. был обычным торговцем, которого ошибочно сочли героем. Он не возражал против самой статуи. Единственное, что его тревожило, – всеобщее согласие с этой ошибкой.