Тень на асфальте. Москва Часть 7

Соколов бродил по лесу до глубокой ночи. Он кричал, пока не сорвал голос, светил фонарем на каждое темное пятно, принимая его за лежащее тело. Следы Лизы давно исчезли, затоптанные ветром и поземкой. Когда мороз пробрал его до костей, а отчаяние стало физически невыносимым, он сдался.

Он вернулся в пустой дом. Включил везде свет. Налил себе стакан водки, выпил залпом, не почувствовав вкуса. Сел у камина, глядя в огонь невидящими глазами. В голове пульсировала только одна мысль: «Я её потерял». Не как свидетельницу. Как женщину, которая за несколько дней стала важнее воздуха.

Ночь прошла без сна. Он сидел в кресле, сжимая в руке телефон так, что побелели костяшки пальцев. Ждал звонка. Звонка с требованием выкупа или... чего-то похуже. Но телефон молчал. Эта тишина была страшнее любых угроз.

С рассветом, едва небо из черного стало серым, Соколов снова был на ногах. Он должен был действовать. Сидеть и ждать — означало сойти с ума. Он надел теплый бушлат, взял тот же мощный фонарь, термос с горячим кофе и вышел в лес. Искать. Снова искать то, что скрыла ночь.

Он шел по своим вчерашним следам, осматривая каждый куст, каждую яму, занесенную снегом. И вдруг луч фонаря зацепился за что-то яркое на белом снегу. Подойдя ближе, Соколов почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Это была перчатка. Её перчатка. Вязаная, светло-серая. Она валялась в стороне от тропы, словно её просто бросили здесь. А рядом, присыпанный свежим пушистым снегом, виднелся смазанный темно-бурый отпечаток.

Кровь.

Мир сузился до размеров этого красного пятна на девственно-белом покрывале леса. Соколов упал на колени прямо в снег, забыв о холоде. Дрожащими руками в перчатках он осторожно разгреб сугроб вокруг пятна. Крови было немного, но она была свежей. Совсем свежей. Значит, это произошло сегодня ночью или под утро.

Паника уступила место холодной, профессиональной ярости. Кто бы это ни сделал, он оставил след. И Соколов пойдет по нему до конца.

След крови вел глубже в чащу, петляя между деревьями. Соколов двигался бесшумно, как зверь, прижимаясь к стволам деревьев, постоянно оглядываясь. Лес казался мертвым, но он чувствовал: где-то там, впереди, есть жизнь. Опасная, чуждая ему жизнь.

Через полчаса осторожного продвижения он услышал голоса. Точнее, один голос. Низкий, раскатистый бас, который эхом разносился по лесу. Соколов погасил фонарь и замер, слившись с тенью огромной сосны.

Впереди была небольшая поляна, очищенная кем-то от снега. На ней стоял черный внедорожник — тот самый, без номеров. У капота машины стояли четверо. Один — огромный, гора мышц в дорогой куртке, именно он и говорил. Второй — помельче, нервно курил, поглядывая в сторону леса. Остальные тоже, просто тени с автоматом наперевес.

— ...сказал же шефу, надо было её сразу кончать, — ревел здоровяк. — Нахрена мы эту бабу вообще потащим? Только геморрой.
— Заткнись, — лениво ответил второй, выпуская дым. — Шеф сказал доставить живой, значит доставим. Она — гарантия. Пока эта сучка у нас, мент будет паинькой.

Соколов понял, что медлить нельзя. Он вышел из-за дерева, направив на них пистолет. Его лицо было абсолютно спокойным, но глаза горели такой ненавистью, что здоровяк невольно отступил на шаг.

— Стоять! Полиция! Руки на капот!

Они медленно подняли руки. Здоровяк повернул голову и осклабился в ухмылке, которая больше походила на волчий оскал.
— О, смотрите кто пришел! Ты че тут забыл, мент?
— Где она? — прорычал Соколов, делая шаг вперед. Пистолет в его руке даже не дрогнул. — Что вы с ней сделали?
Здоровяк хмыкнул и кивнул своему напарнику. Тот достал планшет, быстро поводил пальцем по экрану и развернул дисплей к Соколову.

На экране была Лиза. Связанная по рукам и ногам скотчем, сидящая на грязном бетонном полу какого-то ангара. Рот заклеен черной изолентой. Глаза широко распахнуты от ужаса, щеки мокрые от слез. Она смотрела прямо в камеру, и этот взгляд пронзил Соколова насквозь.

— Красивая у тебя баба, мент, — прогудел здоровяк, подходя чуть ближе, но оставаясь вне досягаемости прыжка. — Беречь будем. Пока ты будешь послушным мальчиком.
— Чего вы хотите? — голос Соколова сел до шепота. Он не мог оторвать взгляда от экрана планшета. Ему казалось, что он слышит её беззвучный крик через объектив камеры.
— Закрывай дело Власова, — отрезал громила. — Забудь про все бумажки, которые ты там накопал. Забудь. Живи своей жизнью. Мы тебя не тронем. Девку твою отпустим. Слово даю.

Соколов горько усмехнулся, не опуская оружия.
— Я отстранен. Дело ведет другой отдел. Я ничего закрыть не могу.
Громила перестал улыбаться. Его лицо превратилось в каменную маску.
— Слышь, мент. Мне плевать, кто там что ведет. Это твое дело. Ты влез в него по самые уши. Либо ты закрываешь его, либо... — он сделал паузу и посмотрел на планшет, потом снова на Соколова. — Мы твоей девке отрежем голову. Медленно. И видео тебе пришлем. Для вдохновения.

Напарник убрал планшет и открыл заднюю дверь внедорожника.
— Всё, базар окончен. Срок тебе — неделя.

Они сели в машину. Взревел мотор, и черный монстр, разбрасывая комья грязи и снега, рванул с места, скрываясь за деревьями. Через минуту звук двигателя затих вдали.

Соколов остался стоять посреди заснеженной поляны один. Пистолет в его опущенной руке казался бесполезной железкой. Он смотрел туда, куда уехала машина, и чувствовал абсолютную пустоту внутри. Они загнали его в угол. Отказаться — значит обречь Лизу на мучительную смерть.

Лес снова сомкнулся вокруг него глухой, враждебной стеной. Но теперь эта стена давила со всех сторон, грозя раздавить. Он проиграл. По всем фронтам. И цена этого проигрыша — её жизнь. Он сжал кулаки так, что захрустели суставы, поднял лицо к свинцовому зимнему небу и издал тихий, утробный рык бессилия, который эхом прокатился по спящему лесу.