Бег по кругу

На моём столе стопкой сложены изрядно потрёпанные временем три ученические тетрадки в клеточку. Они были исписаны мною пятьдесят лет назад и содержат череду цифр и схем с беговыми маршрутами.
Я долгие годы не открывал тетради и лишь случайно наткнулся на них, разбирая свой архив. Полистал верхнюю, помеченную номером один, и память унесла меня назад – в прошлое тысячелетие.
…Я бегу против часовой стрелки вдоль береговой линии по петляющей в разнотравье песчаной дорожке. Вчера мне пришла в голову мысль измерить расстояние вокруг Пресного озера при помощи велосипедного колеса. В этом деле лучшим помощником мог стать спидометр, но он появился в продаже лишь год спустя. Я привязал кусок бинта к ободу переднего колеса, прочертив на земле метку, катнул велосипед вперёд, и колесо сделало полный оборот. Замерил – получилось два метра восемнадцать сантиметров. Дело оставалось за малым. Необходимо было проехать на велосипеде вокруг озера, держась ближе к огородам, считая при этом количество оборотов колеса с привязанным бинтом. Я так и поступил. Обороты были умножены на метры, в итоге получилось четыре километра с несколькими метрами.
Мотивацию к столь решительным действиям задал мне учитель физкультуры Александр Дмитриевич Угренинов. Во время сдачи норм ГТО в беге на тысячу метров я приплёлся к финишу последним из класса. Затяжной подъем, начинавшийся у кладбища и достигавший высшей точки у школьных ворот, окончательно похоронил мои надежды обойти хоть кого-нибудь из одноклассников. На последних метрах голова моя тряслась, как у китайского болванчика, штормило так, будто под ногами была палуба гончаровского фрегата «Паллада».
Дмитрич, принимавший финишировавших с секундомером в руке, укоризненно покачал головой, но ничего не сказал, даже моего времени. Для меня его молчание было хуже любой выволочки. Дело в том, что Дмитрич был не просто школьным учителем физкультуры – он являлся тренером высокого класса по подготовке многих известных в области и республике спортсменов. В тренировках он широко использовал принцип «делай как я»  –  от элементов высокой сложности на гимнастических снарядах до техники толкания ядра. Будучи разрядником по плаванию и штанге, тренер обладал крепким сложением, шагал быстрой и уверенной походкой и требовал от воспитанников полной самоотдачи в любом виде спорта. Харизма Дмитрича была такова, что когда его ладная, коренастая фигура в синем тренировочном костюме, возникала в проёме двери спортзала, казалось. что он заполнял собою и своей энергией всё пространство. Эхо его командного голоса металось по гулкому залу, отражаясь от стен и замирая под потолком. Насколько тонко чувствовал педагог душу ученика показывает история, приключившаяся со мной в июле 1975 года в Севастополе.
До этой поездки школьников в Крым денежные знаки номиналом более одного рубля я не держал в руках. Красный червонец с изображением вождя революции был для меня вершиной материального благополучия. Медный пятак с гербом страны, выдаваемый отцом на поход в кинотеатр, одиноко побрякивал в кармане моих латаных штанов о разные необходимые мелочи – гвозди, чику, велосипедный подшипник.
Зарабатывание денег подростками в те годы ограничивалось сбором «пушнины» – бутылок из-под лимонада по двадцати копеек за штуку. Остальной физический труд считался эксплуатацией детей и был незаконным. Когда я стал обладателем капитала из нескольких мятых  купюр, составивших в сумме двадцать два рубля, то почувствовал всё нарастающее желание поскорее потратить эти деньги.  Тогда я ещё не знал, что деньги имеют волшебную способность, утекать из кошелька, словно песок сквозь пальцы, причём независимо от их количества.
 Трёхдневное путешествие по железной дороге до полуострова Крым проделало огромную брешь в моём бюджете, сжимавшегося, словно шагреневая кожа. Соблазны сыпались на мою голову словно из рога изобилия – в вагонах продавали ситро, мороженое в вафельных стаканчиках и всякие иные вкусности, которых я доселе не видывал. Во время движения поезда от Харькова на юг стоянки стали напоминать восточные базары, где продавали всё, что душе угодно. В жарком Джанкое сметливая детвора торговала обычной водой по две копейки за стакан.  Что же говорить о том, что курортный Севастополь за пять дней пребывания оставил меня без копейки. На последних фотографиях той поездки я имею вид унылой озабоченности, впрочем, остальные тоже выглядят усталыми.
В Симферополе ко мне подошёл Дмитрич, возивший нашу группу, и предложил пройти в вокзальный буфет – перекусить. Из открытой стеклянной двери буфета в зал ожидания проникали запахи беляшей, чебуреков и пирожков с мясом, шипевших тут же на огромных сковородах.
–Что-то не хочется ничего есть,– уставившись в кафельный пол, соврал я. И для верности добавил,– живот крутит, персиков, видать, переел.
– Да ладно,– мягко хлопнул меня по плечу тренер, – пойдём, чайку попьем, я угощаю.
Он понял моё состояние и всю длинную дорогу «угощал» меня до конечной целинной станции Троебратное. Теперь я не мог вынести его молчание на школьном бугре, на месте нынешнего магазина «Феникс».
Надо сказать, что теоретически я был готов к бегу – кеды были заменены на кроссовки со сплошной мягкой пористой подошвой, выписанные по почте из Киева, первые мои часы «Победа», подаренные родителями на четырнадцатилетие, имели секундную стрелку, в шкафу стояли прочитанные книги австралийца Лидьярда «Бег ради жизни» и новозеландца Снелла «Без труб, без барабанов», трасса была замерена.
С 1973 года я выписывал журнал «Лёгкая атлетика». Каждый новый номер я прочитывал от корки до корки независимо от того, было ли это описание техники метания копья какого-нибудь финна Киннунена или диаграмма прыжка с шестом тогдашнего рекордсмена мира Боба Сигрена. В январских номерах печатали списки 25 лучших легкоатлетов мира по каждому виду лёгкой атлетики за прошедший соревновательный цикл. Во время Олимпийских игр в Монреале в 1976 году я принял участие во всесоюзном конкурсе – нужно было указать тройки победителей и их результаты. Выслать прогноз следовало за несколько дней до начала соревнований, отбор конвертов делали по дате на почтовом штемпеле, но я подстраховался и выслал свои соображения за две недели до начала Олимпиады. За пару дней до открытия все африканские страны бойкотировали соревнования, из-за участия в них ЮАР с её апартеидом. В итоге, ряд сильнейших бегунов, поставленные мною в тройки, не приехали. Тем не менее, через месяц после Монреаля я получил письмо от главного тренера СССР по бегу, главного редактора журнала Александра Бойко. Из письма с его размашистой подписью я узнал, что в конкурсе участвовало около двадцати тысяч человек, и я со своими баллами вошёл в двадцать лучших. Эх, если бы не грёбаный апартеид! Я был одним из тех, кто несказанно обрадовался, когда эта политическая система рухнула – у меня были к ней свои счёты. Редактор предложил мне писать в журнал заметки на любые легкоатлетические темы. Этим предложением я так и не воспользовался. Но журнал я продолжал выписывать даже в армии, где сослуживцы проверяли меня на знание рекордов мира и Европы, задавая вопросы из журнала. В дополнение к ответам рассказывал им рост рекордов по годам. Присланный из Перми двухгодичник, лейтенант медицинской службы, член сборной страны по тройному прыжку, сильно дивился моим познаниям в технике прыжка – я привел ему анализ диаграмм прыжка Санеева на 17.44 и его соперника Пруденсио.
Вообщем, я был готов к бегу. Оставалось всего ничего – бежать, причём, каждый день и в любую погоду…
Первый мой забег вокруг Пресного длился более получаса. Собственно бегом моё передвижение можно было назвать с большой натяжкой – я часто переходил с лёгкой трусцы на ходьбу, стараясь не останавливаться ни на секунду. На другое утро болело всё, особенно забитые икроножные мышцы, ноги мои превратились в подобие ходулей, которые приходилось переставлять чуть ли не руками. Это состояние, однако, постепенно прошло.
Стартовал я от колодца, вырытого отцом на берегу озера у изгороди огорода.
С полкилометра слева тянулся высокий обрыв, в глинистом основании которого несколько тысяч лет назад древние люди устроили неолитическую стоянку. Это подтверждали многочисленные находки микролитов – скребки, обломки ножей, каменные наконечники стрел и копий, найденные в озерном песке. Чуть дальше на край обрыва в середине XVIII века выходил южный вал горьколинейного редута. Пробегая мимо я явственно представлял поручика геодезии Вологодского драгунского полка Якова Акимовича Уксусникова, стоящего на валу и машущего мне во след своей синей треуголкой. В августе 1753-го года он делал в этом месте замеры глубины озера и намерял целых два метра, о  чём записал в своём полевом дневнике. Дальше – пляж у Бурковского огорода и лог. Когда-то, ещё до строительства пилкинского грейдера, он был залит водой и представлял собой подобие небольшой речки, прикрывавшей крепость с юга. Летом 1975 года он окончательно высох и я преодолевал его без приключений.
Череда огородов тянулась до самой дамбы, и дальше через второй лог у подстанции до березового колка. Именно отсюда начиналась самая трудная часть пути. Приходилось терпеть до пяти гигантских тополей, подпиравших небо своими развесистыми кронами. Этим путем я бегал три лета подряд, начиная с таяния снега, вплоть до окончания школы в 1977-м году. Беговая тренировка заканчивалась с момента установления устойчивого снежного покрова на озерной глади.
Выписка из тетради тренировок (декада августа):
11.08.1976. Утро - 4 км за 20.30, вечер 9 км за 48.10
12.08  16 км за 1:37.30
13.08   10 км за 55.45
14. 08  10 км за 49.00
15.08  8 км за 37.12
16.08  10 км за 48.45
17.08  15 км за 1:29.00
21.08  20 км за 1:53.00       Объем бега за десять дней – 102 км
 Однажды я решил проверить уровень своей подготовки на призере областных соревнований по лыжам, моем друге Коле Татаринцеве – предложив сбегать по «царской дороге» до Камышловки и обратно.   Коля был чуть младше меня, но обладал невероятной выносливостью. Всё лето, несмотря на запрет, он колол дрова по найму, ездил на велосипеде, переплывал Пресное и Татарское озера и отменно катил на лыжах.
Свежим августовским утром мы с Колей побежали на восток, откуда только-только поднялось проснувшееся солнце. Стартовали от каменных ворот у самой опушки леса «Маяк» по дороге, помнившей стук копыт конвоя и свиты цесаревича Николая, последнего императора России, ехавшего из путешествия по Азии 5 августа 1891 года. Сейчас от той дороги остался невысокий валик, покрытый толстым слоем мелкой горячей пыли. Коля, прочитавший, что Бикила выиграл марафон в Риме пробежав босиком, последовал примеру великого эфиопа. Миновав оставшийся слева березовый колок, мы спустились в долину у озера Маркино и, поднявшись на бугор, увидели лежащую в мареве поднимавшейся жары Камышловку. В сентябре 1919 года по бугру от станицы били трехдюймовые пушки белых, стараясь снести наступавшие цепи красной пехоты. Останки старинного моста стали для нас точкой возврата. Мы пустились в обратный путь, где обжигающая бархатистая пыль еще хранила отпечатки Колиных ног. Солнце окончательно проснулось и палило не по детски. У начала  озера Долгого Коля стал отставать – его рвало у каждого столба. У меня тоже началось обезвоживание и судороги в икрах, но чувствовал себя сносно и закончил бег у каменных ворот с результатом 1:37.30, что было неплохо для 16 километров в такую жару. В то время я уже бегал вокруг Пресного за 17-18 минут, иногда делая два круга.
Три тетради, исписанные мною за эти три года, содержат множество интересных фактов, связанных с занятиями спортом.
Плохо у меня было с прыжками в длину – купил рулетку, ежедневно ездил в школу, копал песок в прыжковой яме и прыгал, прыгал…Для увеличения прыгучести приседал по сто раз на одной ноге, запрыгивал на гору у дамбы и спрыгивал на одной ноге, приседал со штангой. За одно лето мой результат в прыжках в длину с разбега вырос с 3.50 до 4.89. в длину с места  – 2.90. Рекорды школы в прыжках выглядели фантастически – будущий доктор медицинских наук Михаил Запрудин в середине 60-х  прыгнул в длину за 6.50. а в высоту 1.70. К этим результатам никто и близко не приближался.
Во дворе у бани совместно с братом организовали спортплощадку с ямой и сектором для толкания ядра и метания диска. Здесь же соорудили турник – в редком дворе не было перекладины  – для отягощения привязывали к ремню гантели или одевали фуфайку. Таким образом удалось достичь результата 24 подтягивания и десять раз сделать выход силой. Хорошо помогали в этом отжимания на кулаках до ста раз.
Хорошую нагрузку давали колка дров и велосипед. Велики были у всех моих друзей и каждый умел исправить поломку или смазать трущиеся детали. Велосипедиста можно было без труда узнать по порванной правой брючине – цепь закусывала и рвала ткань. Не проходило погожего дня, чтобы мы не отправились в путешествие по окрестным лесам. Полевые дороги, густо поросшие спорышом, манили нас своей неизведанностью. Какая-нибудь лесная опушка, зеленеющая на линии горизонта в мягкой нежной пелене рассветного тумана, притягивала к себе словно магнит. В чаще леса пряталось  озеро, сумрачное и таинственное. Солнечный свет не мог пробить толщу листвы и потому здесь всегда стоял полумрак, пахла прелью опавшая листва, хрустели под ногами сухие ветки. И думалось, что где-то в глубине этого первозданного спокойного озера обязательно стоит ушедший на дно много веков назад город с церквами и дворцами, и, если прислушаться, то можно уловить летящее над гладью озера эхо колокольного звона.
Бывало, усталые и счастливые, мы  падали в душистую траву земляничной поляны где-нибудь у озера Каняево, смотрели до рези в глазах в синь июньского неба с белоснежными барашками облаков, вечно свободных и неизменных, и считали в голос кукушкин счёт.
– Тридцать раз! – в восторге кричит Золотухин, самый маленький из нас. – Это же так много!
– Кукуй ещё, кукушечка, пожалуйста, не замолкай! – тянет он руки в небо, и вдруг вскакивает, несётся к воде, и с разбегу ныряет в изумрудную, прозрачную волну. За ним летят все остальные…
Должно быть, драгун Азовского полка Николай Каняев также двести лет назад лежал здесь у своей пашни после тяжелой крестьянской работы и слушал кукушкино предсказание. Пройдёт еще столетие и кто-то другой, совсем незнакомый нам молодой человек, будет смотреть всё в то же вечное небо и считать…
Однажды заночевали на развалинах женского монастыря. Ночью почти не спали – мощные кирпичные стены, построенной в 1914 году двухэтажной школы, хранили многие тайны далекого прошлого и это ощущение лишало сна и покоя. На велосипедах мы побывали в Макарьевке, Жана Жоле – родине Габита Мусрепова, на редуте Сибирском, в урочище Красный столб, в котором до сих пор стоит разрушающийся памятник комсомольцу Николаю Дмитриеву, убитого бандитами Землина, объездили разбросанные по гривам многочисленные курганы раннего железного века.
В поездках составлялись схемы маршрутов, давались названия – Колин увал у озера Мыльного, Полюс недоступности – курган Сары-оба между Песчанкой и Макарьевкой, описанный Сабитом Мукановым в трилогии «Школа жизни».
Несмотря на усталость, нас переполняло ощущение абсолютной свободы, вольного степного ветра, бьющей из каждой травинки полноты и радости жизни. Казалось, нет ничего невозможного, а впереди только новые дали.
За лето 1976 года я проехал на своем велосипеде более 2.5 тысяч километров по спидометру, поставленного на спицы переднего колеса. Уже в следующем веке я написал о том незабываемом времени стихотворения «Босоногая девчонка», «Бег», «Кукушка», «Подруга моя-Жизнь» и другие.
В школе я посещал секцию легкой атлетики, которую вёл Александр Васильевич Бузулин. Перворазрядник по лыжам, Василич мог легко подтянуться одной рукой, сделать на перекладине «склёпку» или закрутить «солнышко». Он не признавал иных мест на пьедестале, кроме первого, его отношение к воспитанникам было жёстким и бескомпромиссным. Тренировка выглядела так. Мы начинали бег от северо-восточного угла кладбища и бежали до леса Салотопник, минуя Пьяный лог и бугры салотопен купца Кладенова у Солёного озера. По песчаной дорожке, разрезавшей лес пополам, мы добегали до дороги вокруг второго Солёного. Салотопник в те годы представлял собой светлый березовый колок, в центре которого ровными рядами были высажены стройные сосны. Бежать по лесу в сентябре, под шорох облетающей медно-звенящей листвы, вдыхая всей грудью целебный аромат берез и сосен, было несказанным удовольствием. Лес у Второго Солёного темнел, мрачнел и становился гуще, постепенно превращаясь в непроходимую чащу. Почти у самой «реки», которую сбрасывал в реликтовое озеро маслозавод, мы занимались ОФП. Нагрузка была высокой и Василич спуску не давал. Он не жалел и себя. В 1987 году, когда я стал его коллегой и работал в школе, он и выпускник школы Андрей Фадеев, будущий мастер спорта по биатлону, пробежали марафон, нарезая круги вокруг всё того же Салотопника.
После усиленной беговой подготовки я стал выглядеть в школьных соревнованиях значительно лучше, за что получил одобрение Александра Дмитриевича. В лыжах не удалось достичь каких-либо существенных побед – я еле выполнил III взрослый разряд, хотя стремился к большему. Дома в хорошую морозную погоду катался на деревянных тяжёлых лыжах «Быстрица» с алюминиевыми креплениями. Бегал по снежному насту озера, иногда покидая его пределы. Однажды попал в метель у озера Сагай, потерял видимость, и с трудом добрался до совхоза. Пока снег окончательно не засыпал лёд, бегал на коньках. На беговых «ножах» обегал озеро мимо шуршащего камыша и многочисленных прорубей. Тогда же до изнеможения пацаны сражались в хоккей – «совхоз» на «центр» или «центр» на «трест». На озере было несколько мест, где играли, катаясь на валенках, коньках, используя вместо клюшек кривые коряги растущих на берегу деревьев. Лёд оставался «живым» до полной темноты.
Летом путешествовал по озеру на надувной лодке. Мне нравилось разглядывать берега с середины – они выглядели совсем не так, какими виделись вблизи (о том, как чуть было не утонул с Колей и Натальей я описал в рассказе «Эпизод»). Гребля хорошо прокачивала мышцы рук.
Иногда я сам становился тренером. Подвесив на перекладине двух соседских девчонок, младше меня на несколько лет, я засекал время по секундомеру. Затем вел их к озеру, где принимал зачет в беге на 30 метров. К слову сказать, одна из тренируемых стала впоследствии моей женой…
С лёгкой грустью я закрыл последнюю тетрадь. Подумалось,  как же повезло мне и моим сверстникам со временем  – добрым и беззаботным.
Вспомнился Дмитрич, уже двадцать лет лежащий в ограде сельского погоста, рядом с дорожкой, по которой бегали стометровку. Мне повезло в 90-е работать с ним и Бузулиным рука об руку. Для увековечивания памяти А.Д.Угренинова (1940-2006) я написал очерк «Слово об учителе», опубликованный в сборнике «Выдающиеся педагоги Казахстана» и моей книге «В лабиринтах времени». Стихотворение «Кричащая тишина», ему посвященное, напечатано в журнале «Бiлим-инфо».
Многое стерто временем и человеком за прошедшие полстолетия. Беговую дорожку вокруг озера вместе с песчаными пляжами залила озерная вода – от отцовского колодца не осталось и следа. Гигантские тополя на берегу, обнажив беззащитные корни, ломая ветви рухнули в воду, подняв в воздух мириады брызг. Заброшенные огороды густо заросли клёном и талом, будто береговая круча отомстила человеку за окультуренную землю. Чаща леса поглотила места наших снежных баталий и спуск к озеру. Салотопник горел дважды и представляет собой полностью разрушенную пожарами экосистему. Спилили и половину Татарского леса – место отдыха многих поколений, сам по себе исторический памятник.
Нет почти никого из моих друзей – свой жизненный круг они уже завершили и кукушка считает время другим.
Оглядываясь назад, мне немного жаль современных подростков с их навороченными гаджетами, о которых мы не могли и мечтать. Жаль, что им не довелось испытать созданную детством силу, живущую в человеке до самой «долины смертной тени» (Пс.22:4) и давшую ему крепость духа. Человек, по моему глубокому убеждению, должен быть в первую очередь романтиком, а потом уже реалистом.
Жизнь – это бег по созданному Творцом кругу, по ходу которого ты терпишь все испытания, особенно на заключительном этапе. В итоге прибегаешь туда, откуда когда-то стартовал, и рвёшь грудью финишную ленточку, попав, наконец, домой.
Так замыкается круг…

Фото : автор во дворе дома, 1974 год ( ныне цветник с цепями у кафе Крепость)

Босоногая девчонка

Кувыркалось лето с горки
словно с велика пацан,
неподрезанные чёлки,
пионерский барабан.

Нас искать по всей округе
бесполезным был совет,
собрались друзья-подруги
и помчались на рассвет.

И за нами в ту сторонку
увязалась, всех смеша,
некрасивая девчонка,
всем открытая душа…

И как только не старались
отцепить сей паровоз,
ей повсюду удавалось
сунуть свой курносый нос…

Время шло, росли мальчонки,
и однажды – чудеса,
повстречалась на пригорке
Босоногая краса…

Всё во мне запело звонко,
и смотрел я не дыша –
в синий омут, как в воронку,
полетела в миг душа…

«Как дела?» - спросила только,
будто не было тех лет,
и уже не помню сколько
подбирал слова в ответ…

Много лет на том пригорке
вспоминаю иногда
босоногую девчонку,
не сказавшую мне «Да».


Кукушка

¬Кукушку слышно по весне
за дальними борами,
Зазывает всех к себе-
нам года считает…

Часто слушаю её,
знаю все повадки,
И давно уже познал –
песни её гладки…

Расскажи, обманщица,
про мои года,
Сколько раз прольётся
талая вода…

Много ль раз набухнет
На озёрах лёд,
Почка на берёзе
снова оживёт…

Сколько раз зальётся
музыкою лес,
И рассвет коснётся
синевы небес…

Сколько ещё книжек
можно написать,
И уроков сколько
обещаешь дать…

Сколько раз с друзьями
встретимся опять,
Скольких нам осталось
обнимать и ждать…

Много раз ей верил...
Понял лишь, увы -
что считает годы
прошлые мои…


Бег

Мы всегда от будущего в шаге,
Словно в ожидании кино,
И скрипит по выцветшей бумаге
Жизни не железное перо…

То старательно буквы выводит,
То внезапно пускается в пляс,
Время вечно судьбой хороводит,
Всё записывая о нас.

Минувшее лето станет прошлым,
Полетит в корзину календарь,
Зимы поменяются на вёсны,
И откроет новый год январь.

В этом беге всё неумолимо-
Смена вех и смена наших дней,
Словно за окном несётся мимо
поезд, забирающий людей.

Вихри чувств, страстей и пожеланий,
Охлаждает время - ветерок,
Даже если мера всех страданий
Превышает болевой порог.

Память иногда нам фильм включает
Про былое, что ушло давно,
А в бокале весело играет
Жизни недопитое вино…