Концепция расщепления моносущности

                Лю-лю-лю, я играю.
                Лю-лю-лю, я не боюсь.
                Раз, два, три - обернись.

                *   *   *
     ... Проходили годы, с лица земли исчезали горы из шлака и пепла, кратеры ядерных взрывов зарастали ядерной травкой, на месте пересыхающих речушек появлялись болота, и только по ту сторону Большой воды, на левом берегу, обитали синие и лысые. Прячась в зарослях вечнооранжевого камыша и сохраняя неизменные улыбки на глуповато-добродушных лицах, наивные дети трясин промышляли собирательством и немудреной охотой. Они искусно мастерили рогатки из сучьев чахлого тополеобаба, с усердием выгрызая на их рукоятках замысловатые узоры. Умелые охотники племени затем ловко поражали из рогаток всплывающих на поверхность трясины рыболастиков. Осклизло-губчатые рыболастики составляли основной рацион племени, и они же приносились в жертву главному божеству - огромному, свернутому в колесо куску ржавого металла. Синие и лысые обожествляли числа, как эманацию высшей Мудрости, и радиоактивный кусок железа олицетворял собой божественное "Ничто" - ноль. Соответственно, каждый член племени в качестве личного имени получал порядковый номер. У верховного жреца, вождя племени и членов их семей были имена из первой десятки, аристократия и охотники довольствовались двузначными числами, остальным же приходилось смиряться со своим трехзначным именем.
     Рядом с болотом, где располагалась основная часть племени, простиралась обширная песчаная пустыня. Синие опасались далеко забредать в её пределы, их ласты плохо приспосабливались к ходьбе по жгучему песку. Кроме того, в необъятных просторах пустыни обитали разрозненные и вечно враждовавшие между собой племена инанцев и эрешкигальцев. Они иногда совершали варварские набеги на родное болото синих, и тогда всему племени, взявшись за оружие, приходилось отражать агрессию. Однако, несмотря на постоянную опасность, некоторые из синих  все-таки осваивали прибрежную зону пустыни. Они рыли пещеры мощными передними плавниками, селились в них, а в случае необходимости - обороняли свои семьи и имущество.
     Иногда все племя синих и лысых собиралось вокруг священного костра, и верховный жрец рассказывал о былом величии племени, о могучих предках-полубогах, об их подвигах и свершениях. Боясь нарушить тишину болотной ночи, синие благоговейно вслушивались в тексты священных преданий. Они бережно хранили немногочисленные сохранившиеся артефакты минувшей эпохи. Подобными реликвиями обладали почти все племена, обитающие в окрестности. Тексты на пожелтевших страницах, прочитать которые могли лишь посвящённые, аудиокассеты, содержание которых передавалось из уст в уста кастой избранных, обожжённые фото- и киноматериалы - всё это говорило о некогда ушедшей великой эпохе...
                *   *   *
     Говоря о скрытых конспирологических корнях касты грузчиков, нельзя не упомянуть о более ранних конспирологических теориях, выдвинутых нашими предшественниками. Несомненно, концепции, обозначенные Сент Ив-Альвейдром, Грасе д'Орсе и, частично, Мигелем Серрано, имеют право на существование как каждая в отдельности, так и в общем, более глобальном контексте. Причем во втором случае данные теории могут рассматриваться как составные части, так называемые "кирпичики", некоего одного, всеобъемлющего заговора, тайной силы, влияющей на миропорядок и управляющей судьбами человечества.
     Однако даже глубокое исследование трудов виднейших теоретиков-конспирологов не выявляет той скрытой группы общества, класса, социальной либо профессиональной ячейки, которая на протяжении объективно фиксированного исторического времени являлась хранительницей эзотерических, сакральных знаний Традиции. Можно, подобно Рене Генону, полагать, что осколки, отрывочно-искаженные знания, крупинки истины содержатся в современных философско-религиозных концепциях; несомненно, что самому Генону в этом отношении был особенно близок религиозный опыт Востока. И если мы будем следовать вышеозначенному предположению, то непременно придём к следующим выводам:
1. остатки сакральных истин, эзотерических знаний искажены, опрофанены, их  практически невозможно выявить, "вычленить" из классических религиозных идей;
2. в своем нынешнем  виде эти "остатки" потенциально доступны каждому индивидууму, и для обладания ими не требуется инициации, посвящения и мистического, трансцендентного опыта;
3. данный опыт требуется для распознавания "зерен среди плевел", их выявления, очищения, обработки и складывания найденных осколков мозаики в единую строгую картину;
4. даже в данном случае невозможно искусственно воссоздать общество Традиции, а возможно лишь обрести некий личный, индивидуальный опыт восприятия некогда утраченной Сакральности.
   Ни в коем случае не умаляя заслуг нашего именитого предшественника, мы лишь позволим себе усомниться в полнейшем отсутствии той группы посвященных индивидуумов, чьи традиционные знания сохранялись на протяжении длительного исторического периода. Безусловно, в непрерывно деградирующем социуме повсеместное обладание традиционным Знанием невозможно просто по определению. Даже если, чисто гипотетически, очередное поколение с младенчества обучать традиционному мировосприятию (если ещё предположить, что найдутся некие учителя), то окружающая действительность ни на йоту не изменится. Это вполне естественно, поскольку процесс профанации и десакрализации зашел слишком далеко, и возврат (даже временный) абсолютно невозможен, как невозможно в этом цикле вернуться к Началу.  Однако, вопреки мрачно-пессимистичным воззрениям Генона, мы осмелимся утверждать:
1. необладание большим числом индивидуумов традиционным Знанием связано не с тем, что таковое безвозвратно утеряно, профанировано либо воспринимается ими в значительно преломлённом виде вкупе с позднейшими искажениями, наслоениями и проч.;
2. существует и всегда существовала, по крайней мере, в рамках четко фиксированного исторического периода, та группа лиц, чье традиционное Знание сохранялось практически в первозданном виде;
3. те 99% людей, не обладающих сакральным  Знанием, воспринимают вышеозначенную  категорию лиц, руководствуясь профаническим, экзотерическим ощущением, определяя в некотором приближении лишь внешний аспект деятельности указанного 1%.
4. обладание Сакральным и применение традиционного Знания воспринимается профаном совершенно искаженно, в его восприятии оно крайне примитивизируется, остается непознанным и непроявленным, хотя и фиксируется визуально;
5. внешнее, профаническое, экзотерическое восприятие сакрального Знания способствует таким же низшим, примитивным формам его применения, и именно с целью предупреждения десакрализации число посвященных крайне ограничено.
     Говоря о проявлениях (как внешних, так и внутренних) традиционного Знания в нынешней российской реальности, мы рассмотрим тот исторический перелом, когда, по нашему мнению, носители Сакрального отчетливо проявились в социально-политическом конфликте начала ХХ в. Несомненно, что хранители Знания обозначали свое присутствие на протяжении всей человеческой (а, возможно, и  предчеловеческой) истории. Также не вызывает никакого сомнения их влияние на исторические, политико-социальные и религиозно-культурные процессы, характерные для определенной эпохи. Однако целью нашей работы не является попытка показать данные процессы во всем их многообразии, поскольку это невозможно как в силу ограниченности предмета исследования, так и по причине крайней сложности адекватного восприятия всех проявлений традиционного Знания в их сложности и многообразии. И если мы рассматриваем исторический период русской революции, то делаем это лишь по причине относительной временной близости к нынешним реалиям, а отнюдь не потому, что указанные нами проявления не могут быть найдены и обозначены ранее.               
     Одной из внешних форм (далеко не самой важной) практического применения сакрального Знания является перемещение материи в пространстве. Это очень важное положение, с помощью которого мы можем с максимальным приближением к истине оценить исторические события начала ХХ в. Истинные, скрытые от профанического разума способы подчинения материи передавались, в основном, в устной традиции через инициацию, которой удостаивались лишь немногие адепты. Наиболее характерным примером внешнего, уже во многом вырождающегося применения этого Знания явилось строительство египетских пирамид и, по всей видимости, вавилонской башни. Однако в таком банально-практическом использовании Знания мы уже видим начало проявляющейся деградации, которая в будущем Средневековье погубит сакральные алхимию и астрологию. Как низменный профанический разум пытался использовать алхимию лишь для материального обогащения, так и экзотерическое применение истинного Знания в древнем Египте обозначило кризис и гибель вырождающейся цивилизации.
     Однако "науке о подчинении материи" повезло, если можно так выразиться, значительно больше, чем алхимии. (Мы понимаем, что данное высказывание несколько некорректно, поскольку и алхимия, и "наука о подчинении" есть составные части единой сакральной науки, а их вычленение и отдельное рассмотрение уже говорит о нарушении холистского, "недробного" восприятия мира; однако для адекватного осознания нашей работы приходится идти на сознательные искажения и примитивизацию, подстраиваясь под "современное восприятие".) Если истинная алхимия безнадежно и безвозвратно выродилась в мертвую и бездуховную химию, то "наука о подчинении и перемещении" смогла сохраниться в носителях истинного Знания, которым пришлось подстраивать внешние формы Сакрального к профаническому восприятию их как чего-то абсолютно естественного, необходимого и приземленного. Именно эта имитация внешних форм воздействия на материю, ее брутализация и даже позиционирование в качестве низкого и малодостойного занятия, именно эта конспирологическая аура помогла "науке о перемещении" дожить до наших дней и сохраниться в отдельных носителях Традиции - в грузчиках.
     Заметим, что сам термин "грузчик" и обозначенная им профессия появились в нашем лексиконе и обиходе сравнительно недавно. То есть, мы хотим сказать, что столь узкая специализация, связанная лишь с перемещением энного количества материи с одного пространственного места на другое, окончательно оформилась в профессию лишь в 20-х - 30-х годах прошлого века. Собственно, до революции 17-ого года, человек, обладающий навыками "перемещателя материи", обычно не проявлял себя только в этой сфере, а занимался неким "совместительством", выполняя параллельно еще некоторые функции, не имеющие с "перемещением и управлением" ничего общего. Среди огромного количества "совмещателей" стороннему, профаническому наблюдателю, конечно, невозможно было определить истинного носителя Традиции, однако друг друга таковые индивидуумы определяли безошибочно. ( Термин "определяли" здесь также не вполне корректен; правильнее будет сказать, что носители Сакрального не "узнавали", а "знали друг друга всегда", поскольку составляли и составляют одно нераздельное холистское Целое.)  Таким образом, среди профанических "перемещателей" и "совместителей", обладающих, в лучшем случае, лишь грубой физической силой, всегда существовали, не растворяясь в экзотерической массе, подлинные "перемещатели" и "подчинители", хранители истинного Знания.
      Повторимся еще раз, ибо это чрезвычайно важно - профаническое сознание неспособно адекватно оценить действия, способы и потенциальные проявления, используемые носителем Сакрального для перемещения материи. Экзотерическое, вырождающееся восприятие профана не способно осознать, определить и даже визуально нащупать отличие между действиями перемещателя-дегенерата и действиями обладателя истинного Знания. Восприятие индивидуума, оказавшегося вне контекста Традиции, оценит лишь внешнюю форму, то есть брутально-физические усилия, приложенные тем или иным "перемещателем".
   Здесь, на наш взгляд, вполне уместно провести параллели с ситуацией, описанной Карлосом Кастанедой в первом томе своих работ. В частности,  в этом произведении автор рисует следующую сцену: индейцы, думающие, что главный герой "видит" их как уже инициированный адепт, пытаются далее направить Карлоса на пути постижения Сакрального; однако он своим внешним восприятием осознает, что те лишь развлекаются замысловатыми акробатическими номерами. (Вообще, работы Кастанеды есть классический пример "неудачной" инициации профана, человека, неспособного включить себя в чужую Традицию. Частично оправдывая Кастанеду, необходимо отметить, что "включение", помещение отдельного индивидуума в чуждую ему исторически Традицию, есть крайне болезненное и весьма сложное действо. Однако труды Кастанеды необходимо рассматривать именно как профаническое, внешнее восприятие европейца, тщетно пытающегося приобщиться к той форме традиционного Знания, которая чужда ему исторически.)
   Абсолютно так же экзотерическое восприятие заключает действо истинного "перемещателя" в узкие рамки зрительных образов, доступных профану, сводя все к некоему физическому усилию. Объяснить же истинную природу "перемещения" доступными нам способами невозможно, ибо в любом случае искажение истины в сформулированных нами тезисах (если мы попытаемся сформулировать таковые) будет столь велико, что, несомненно, лишь отдалит от нее. В частности, сказать, что "перемещение" осуществляется, например, "силой мысли", означает еще большую вульгаризацию процесса, чем даже сводимость такового к физическим усилиям, ибо некая "сила мысли" здесь совершенно не причем. Мы можем лишь обозначить присутствие здесь примордиальной, "надчеловеческой" составляющей, которая, несомненно, является первоосновой этого, как и любого другого традиционного Знания.   
       Возвращаясь к уже обозначенной нами революционной ситуации начала ХХ в., определим этот исторический рубеж, как полное и окончательное осознание носителями Традиции своей необходимости вмешаться в сложившуюся политическую ситуацию. Несомненно, что В.И.Ленин, прошедший инициацию в подростковом возрасте и в наибольшей степени продвинувшийся на пути осмысления сакральной "науки о перемещении", являлся тем выразителем духовных стремлений носителей Традиции, которые осознали насущную потребность влиять "сверху" на политическую ситуацию в стране. Крайне редко применяя свои сакральные способности "перемещателя" в профаническом окружении (что вообще свойственно истинному человеку Традиции), он, бесспорно, явил собой тот редчайший феномен новейшей истории, когда обладатель истинного Знания приобрел полноту власти в светском, профаническом государстве.   
   Естественно, что непосвященные массы, а также оторванные от Традиции многочисленные историографы и политологи в своем экзотерическом восприятии увидели тогда и продолжают видеть сейчас лишь внешнюю, наиболее поверхностную составляющую русской революции, не имея возможности осознать всю глубину и истинный смысл происходивших событий. Даже в ближайшем окружении В.И.Ленина наряду с носителями истинного Знания во множестве присутствовали и профаны, а индивидуумов, не обладающих сакральным Знанием, однако осознающих смысл происходящих событий, были считанные единицы. В этом плане очень показательно отношение В.И.Ленина к В.В.Маяковскому: общеизвестно, что Ленин крайне скептически относился к творчеству пролетарского поэта. Подобное отношение, никоим образом не соотносимое с поэтическим гением Маяковского, явилось следствием рожденных им вульгарно-профанических (весьма, к сожалению, характерных для позднего творчества) строк:
                Единица - ничто,
                Единица - ноль,
                Один, даже если очень важный
                Не поднимет простое
                трехвершковое бревно,
                Тем более
                дом пятиэтажный.
   Данные строки как нельзя лучше показывают, что Маяковский нисколько не осознавал сути происходящих событий, что он вместе с массой воспринял лишь поверхностную форму происходящих процессов, что даже смутное осознание наличия (хотя бы наличия) истинного Знания было недоступно для него. Конечно, для носителя Сакрального, овладевшего "наукой о перемещении и управлении", поднять дом, не говоря уже о бревне, не составляет никакого труда. Естественно, что после подобных опусов, у человека, приобщенного к Традиции, Маяковский был способен вызвать лишь жалость и  снисходительное презрение.
     В нашей работе мы не ставили перед собой цели показать цепочку исторических процессов, обусловленную наличием на вершине политической иерархии посвященных индивидуумов, поскольку данный труд требует отдельного исследования и изложения. Упомянем лишь о внедрении в советскую повседневность буквально с первых дней установления большевистской власти так называемых "субботников". Подобные мероприятия, как и следовало ожидать, были также восприняты массами, способными осознать лишь внешнюю оболочку происходящего, в форме неких обязательных неоплачиваемых трудочасов, тогда как истинные формы и цели происходящего были доступны только людям Традиции. На самом деле, в ходе перемещения материи, которым неизменно сопровождался любой так называемый "субботник", отдельные посвященные пытались выявить индивидуумов, обладающих начальными качествами, необходимыми для постижения сакрального Знания. Огромная кропотливая работа по просеиванию человеческих масс, определение тех редких "зерен", которые были способны принять инициацию - вот один из истинных аспектов разворачивания грандиозного перемещения материи. В этом отношении очень символичным явилось появление на одном из первых "субботников" В.И.Ленина, который дал духовный старт поиску "кандидатов на инициацию", переместив несколько материальных предметов, что в очередной раз было воспринято профанами лишь с внешней, брутальной, механистической стороны.
     Также мы считаем, что необходимо обратить внимание на глубинные исторические корни термина "субботник". Общеизвестно, что любые массовые мероприятия по перемещению материи именовались подобным образом, независимо от дня недели - происходили ли они в субботу, понедельник или среду. Здесь перед нами в полной мере раскрывается феномен перенесения духовных ценностей и атрибутов Сакрального в более поздние исторические реалии. Суббота (прямая параллель с англ. Sabbath, от евр.- "шабат") - священный день в ветхозаветной традиции, когда иудеям-ортодоксам запрещалось применять истинное Знание по "перемещению и управлению". Нарочито, осмысленно противопоставляя в этом отношении новозаветную традицию, перечеркивая утраченный концепт "священного дня", носители сакрального Знания, как мы видим, переносили, "проецировали" на исторические реалии России начала ХХ в. тонкодуховные атрибуты, определяемые преемственностью, "трансмиссией" Традиции и даже отголоском противостояния различных традиционных форм Знания.    
     В полной мере невозможно оценить и описать современным языком ту трансформацию общества, которая обуславливается присутствием в нем обладателей Сакрального. Однако мы считаем необходимым отметить, что, несмотря на всеобщую деградацию, коснувшуюся, несомненно, и "науки о перемещении", духовное ядро носителей Знания продолжает существовать и в нынешнем социуме, хотя и в частично преломленном виде. Говоря о некоем "преломлении", мы не имеем в виду полный разрыв с Традицией, а скорее, подразумеваем привнесение саморазрушающимся миром тех внешних, профанических, экзотерических наслоений, которые способствуют вульгаризации, "приземлению" сакральной Науки, умаляя ее трансцендентный, высокодуховный аспект.
     Тем не менее, поиск "кандидатов на инициацию" продолжается и по сей день, хотя и не в такой открытой форме, как в советском обществе. Практически любой юноша в период своего становления, как в материально-телесном, так и духовном аспекте, сталкивается с необходимостью, некоей потребностью "поработать грузчиком", то есть попытаться использовать свою "надчеловеческую предрасположенность" к осуществлению "перемещения материи". Среди огромного количества "перемещателей" адепты священного Знания выявляют "кандидатов на инициацию", приобщая их к Сакральному; остальные же, коих подавляющее большинство, отсеиваются, постигая лишь внешне-брутальную форму действа.
   В этой связи мы считаем необходимым затронуть вопрос о том, все ли нынешние так называемые "грузчики" являются носителями подлинного Знания в его традиционном смысле. Ответ, несомненно, будет отрицательным. Во-первых, необходимо учитывать то количество неспособных к инициации и усвоивших лишь брутально-физическое проявление Науки грузчиков, которые, тем не менее, подспудно и интуитивно чувствуют присутствие Сакрального. Полностью оторвавшись от Традиции, не будучи способными воспринять ее в сколь-либо глубокой форме, тщетно копируя внешние  аспекты действа, они так же напрасно, как и неосознанно стремятся приблизиться к Истине.
   Вторая же составляющая профанов от "науки перемещения" связана с нерассматриваемым нами ранее аспектом применения специфических веществ, способствующих, в некоторых случаях, освобождению и проявлению тех внутренних сил индивидуума, которые используются при "перемещении". В частности, мы говорим об алкоголе, применение которого также воспринимается в десакрализованном мире поверхностно и профанически. Естественно, что инициированный индивидуум, в отличие от "брутального перемещателя", использует алкоголь, равно как и другие препараты-трансценденты, для раскрытия глубинного потенциала носителя Знания, в то время как лишенные Традиции, в своем  внешнем восприятии, осознают лишь поверхностно-профаническую сторону действа. Именно частичная необходимость использования препаратов, расширяющих возможности индивидуума (мы намеренно не употребляем термин "расширяющие сознание", ибо понятие "сознание" здесь неприменимо), позволяет нам выявить в нынешнем социуме вторую большую группу "перемещателей-профанов", которые сами себя идентифицируют в многочисленных объявлениях,  как "трезвые грузчики". В данном определении, кроме нарочито декларируемого отказа от трансцендентов, что само по себе неприемлемо для носителей Знания, мы видим еще и дробное, расслаивающееся, "нехолистское" восприятие себя как индивидуума. Соответственно, суть термина "трезвый грузчик" однозначно говорит о том, что, принимая указанные препараты, данный индивидуум перестает быть "грузчиком", тогда как обладатель сакральной Науки пребывает таковым всегда, вне зависимости от использования алкоголя либо других веществ. Таким образом, в обозначенной нами группе "трезвых грузчиков" мы видим лишь профанов, оторванных от Традиции и не обладающих  искусством истинного "перемещателя".
     В заключении необходимо отметить также те категории индивидуумов, которые пытаются стилизовать свои проявления брутальности и физической силы под использование "науки о перемещении". В качестве одного из примеров подобного можно рассмотреть, в частности, спортсменов-тяжеловесов. Естественно, подобные личности ни в коем разе не являются носителями Традиции, и вульгаризация сакральной Науки, осуществляемая ими, способна, как и в случае с Маяковским, вызвать лишь жалость и презрение у обладателей Знания. В подтверждение вышесказанного отметим многочисленные зафиксированные факты резкого увеличения веса штанги в момент ее подъема; эти случаи, бесспорно, являются примерами своеобразного юмора носителей Традиции, предостерегающих профанов от попыток имитации вторжения на территорию Трансцендентного.
     Сказанного достаточно. Сталкиваясь в проявлениях своего бессмысленного бытия с  неприметным "перемещателем" в невзрачной одежде - не превозноситесь; возможно, он обладает тем, что недоступно вам.            
                *     *     *
      Одинокий костер на краю болота медленно догорал, и яркие всполохи пламени пронзали густую, почти осязаемую тьму непроглядной ядерной ночи. До восхода еще оставалась пара часов, и сторожевой отряд синих, тесно прижавшись друг к другу озябшими телами, терпеливо ждал смены караула.
     34-й длинной обугленной веткой ворошил догорающие угли и пытливо вглядывался в сторону востока, надеясь заметить первые лучи долгожданного солнца. 297-й, которому холодный болотный ветер мешал впасть в привычное состояние полусна-полубодрствования, пристально посмотрел на 34-ого:
     - На большом костре, в прошлое новолуние,- проговорил 297-й хриплым, булькающим голосом,- 14-й говорил нам о предках. Будто бы они верили, что не Солнце каждый день проходит по небосводу, а наша земля вертится вокруг Солнца.
     34-й бросил толстую ветку в костер, и веселые огненные язычки радостно заплясали, превращая ее в жаркие черные угли.
     - Вполне вероятно, так оно и было,- 34-й помолчал и задумчиво отправил в огонь еще несколько сучьев,- Вполне вероятно, что предки верили в то, что и было на самом деле. 
     297-й непонимающе посмотрел на охотника третьей парой глаз. Тот вздохнул, поправил наколенник из кожи убитого болотного котика и пустился в пространные объяснения.
     - Видишь ли,- неторопливо начал 34-й,- твое представление об окружающем мире исходит из ложной предпосылки. Ты считаешь, что наше понимание действительности не влияет на саму действительность и на ее формирование. Ты думаешь, что эти две вещи существуют отдельно и автономно - реальный мир и наши представления о нем. Представления якобы могут меняться с течением времени, мы как будто можем глубже проникать в суть вещей, вытесняя свои неправильные взгляды правильными. Сам же мир не меняется в зависимости от наших представлений о нем, не так ли?- охотник резко повернулся к 297-му, требуя ответа.
     - Так,- смущенно проговорил 297-й, окутанный облаком едкого дыма. Ему было явно не по себе, и он уже жалел, что начал этот разговор. 34-й на старости лет стал проявлять склонность к философским беседам, и теперь его монотонная лекция грозила затянуться до самого восхода.
     - Ты в корне не прав,- 34-й поправил глазной хрусталик, который почти вывалился из его темно-лиловой глазницы,- Ты напрасно отделяешь меня, себя, их,- охотник жестом показал на дремлющий сторожевой отряд,- от окружающей действительности. Видишь ли, мы не только неотъемлемая часть объективной реальности. Наши представления о мире такая же неотъемлемая составляющая мироздания. Мы формируем объект, но также и объект формирует нас. Лучше сказать, что наше восприятие реальности так же создает реальность, как и она - нас и наше восприятие. Мы со своим  мировоззрением и есть объективная реальность. Ты понимаешь меня?
     - Да, учитель,- смиренно пробормотал 297-й, старательно изображая на своем синем лице благоговейное внимание,- Ты хочешь сказать, что древние...
     - Я хочу сказать - древние были совершенно правы, утверждая, что наша планета вращается вокруг Солнца. И она действительно крутилась вокруг этого светила, каким бы нелепым и наивным это ни казалось нам сейчас,- 34-й стремительно выпрямился и заговорил внушительно и торжественно, явно подражая верховному жрецу.- Это так же верно, как и то, что в наши дни Солнце ежедневно огибает землю по пути с востока на запад. Мы знаем, что действительность такова, мы формируем ее объективную реальность, но так же и наши предки формировали свой мир собственным мировоззрением. Мы и наши представления о реальности -  и есть реальность. Это одно целое, неразделимое и бесконечное. Ты слышишь?- 34-й снова пристально посмотрел на 297-го, однако ответа не последовало; тот впал наконец в желанную полудрему и теперь, блаженно прикрыв глаза, тихонечко сопел и похрапывал.
     Старый охотник разочарованно отвел глаза и снова склонился над огнем. Он один поддерживал чадящий костер еще целый час, усердно подкладывая на тлеющие угли сухие прошлогодние шишки и лишайник. Наконец на востоке, прорезая темноту ядерной ночи, забрезжили первые солнечные лучи. Светило медленно покатилось по небосводу, вращаясь вокруг Земли по своему неизменному каждодневному маршруту.
                *      *      *               
      Корр (К). Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Как мы и обещали, наша сегодняшняя передача целиком посвящена самобытному музыкальному коллективу, состоящему из финских лесорубов. Используя доступные подручные инструменты - бензопилы, рубанки, топоры и обычные двуручные пилы, финские дровосеки реализуют свой музыкальный потенциал в составе собственного фолк-ансамбля. Интервью с данной небезынтересной группой мы и представляем вашему вниманию. 
     Мой первый вопрос вашему лесорубу-вокалисту Микко Хаккинену. Скажите, Микко, вот тут у вас под боком Кондопога с её сложными межнациональными отношениями. Как вам тут, нормально работается? Не возникали ли в связи с этим какие-либо сложности как в плане вырубки леса, так и в плане музыкальной деятельности?
     Микко Хаккинен (М.Х.). Ну, конечно, когда мы только приехали сюда, то очень удивились, обнаружив, что здесь в лесу буквально под каждым деревом находится чёрный небритый человек с большим носом. Мы их, честно говоря, даже не сразу начали замечать. Особенно долго их не замечал наш лесоруб-гитарист Марти Ахтисаари...
     Марти Ахтисаари (М.А.). Да, я очень долгое время принимал их за карельские карликовые берёзы и, так сказать, срубил несколько десятков...
      М.Х. Ну, а теперь они почему-то все разбежались из леса, все в город подались. Так, только изредка кто-нибудь шальной забредёт... Вот, правда, когда наш ансамбль уже раскрутился, приходил тут один, просился к нам в коллектив, предлагал играть на мангале - вот только шампуры у него какие-то ненастроенные.
      М.А. Да, и аккорды он на них толком зажимать не умеет.
      К. Ну конечно, непрофессионалов нужно отсеивать. Ну и вот, чтобы уж закончить данную тему, следующий вопрос - как на вас повлияли известные события в Кондопоге? То есть, может быть, вы сами некоторым образом принимали в них участие или являлись, так сказать, сторонними наблюдателями - расскажите, пожалуйста.
      М.Х. Ну, тут надо сказать, что как раз в этот день, когда происходили всякие интересные события, мы всем ансамблем отправились в город. И проходя мимо какого-то горящего казино, мы заметили кучу, так сказать, людей - тех самых, которых недавно выгоняли из леса. Многие из них были со шрамами - это те, которых Марти не дорубил.
      М.А. Да, я свою руку сразу узнал.
      М.Х. Они бегали, что-то очень громко кричали, а за ними гонялись другие люди со всякими железными и деревянными предметами в руках - очень весело. Наш бензопильщик-перкуссионист Вилле Кокконен тоже хотел присоединиться к догоняющим, но почему-то постеснялся...
      Вилле Кокконен (В.К.) Я не постеснялся, Микко, просто с бензопилой бегать тяжело.
      М.Х. А вообще нам очень понравилось, как кричали те, которые убегали. Нам даже частично удалось записать эту своеобразную композицию на диктофон, и после некоторой аранжировки вставить её в одну из наших песен "Баллада полной луны".
      К. Это замечательно и лишний раз показывает, что творческое вдохновение можно черпать из любой, казалось бы, самой неожиданной ситуации. А скажите, дорогие друзья, это ведь, наверное, очень сложно - использовать лесозаготовительные инструменты как музыкальные? Как вам это удалось и с какими трудностями пришлось столкнуться?
      М.Х. Да, конечно, это всё непросто. Но именно в этом и заключается своеобразие, я бы сказал, изюминка нашего ансамбля.
      М.А. А также, не побоюсь этих слов, близость к нашей родной природе. Вот в деревне, откуда я родом, - мы там всегда играли на подручных, всем доступных предметах - на пеньках, например, или на этих - как их, Вилле?
      В.К. На автомобильных амортизаторах. Вам всё это тоже знакомо - играют же у вас в деревнях на ложках, например, или на тарелках. Здесь прослеживается глубинное родство русской и финской души.
      К. Да, с этим трудно не согласиться. А вот лично вам, Вилле, сложно было освоить бензопилу? Ведь ни для кого не секрет, что она во многом привносит то неповторимое своеобразие, тот колорит в  звучание вашего ансамбля?
      В.К. Да, богатство звука во многом зависит от меня. Хотя, знаете - наша группа прежде всего слаженный, гармоничный коллектив, где от каждого молотка, от каждого рубанка, от каждого топора или стамески требуется полная выкладка и самоотдача. А что касаемо сложности - да, тяжеловато было на первых порах, однако видите - справился, опять же, с помощью коллектива.
      М.Х. Если позволите, хотелось бы ещё сказать несколько слов о потаённых языческих корнях нашей финской души. Как известно, мы, финны, дольше всех европейцев хранили верность языческим традициям наших отцов...
      К. Из истории известно, что ещё при дворе Ивана Грозного подвизались лапландские волхвы.
      М.Х. Совершенно верно. И несомненно, это находит своё отражение в творчестве нашего коллектива. Когда я беру в руки свой топор, а Вилле - бензопилу, а Марти - рубанок, происходит неповторимый шаманский обряд инициации, посвящения тем скрытым, глубинным, метафизическим силам, которые клокочут внутри каждого из нас. Мы как бы служим тем проводником между слушателями - с одной стороны, и сакральным, потусторонним, надматериальным миром - с другой. Тем же самым, в несколько другой плоскости, занимался в своё время Джим Моррисон, о том же самом говорили средневековые алхимики и  нынешние философы-традиционалисты. Выйти за пределы материального, раздвинуть рамки узкой реальности... Таким образом, наш ансамбль, как бы не только музыкальный, но ещё и философско-метафизический...
      К. Бесконечно интересно, и данная тема поистине неисчерпаема. Однако ещё очень хотелось бы пообщаться с девушками, которые, как мы знаем, тоже имеют место быть в вашем коллективе. Мой вопрос к бэк-вокалистке и одновременно санитарке бригады лесорубов - Тарье Турунен. Скажите, Тарья, как складываются творческие и производственные отношения внутри группы, как вы смогли реализовать себя, и что этому способствовало?
      Тарья Турунен (Т.Т.) Ой, вы понимаете, как нам, девушкам, сложно работать в мужском коллективе лесорубов. Ведь мужчин - их много, а нас только двое - я и бэк-вокалистка - повар Акка Кебнекайсе. Но знаете, я вам должна сказать, что занятие прекрасным и вечным, в частности музыкой, поистине облагораживает человека. Вы не поверите, насколько наши дровосеки стали нежнее, деликатнее и внимательнее по отношению к нам. Правда, Акка?
      Акка Кебнекайсе (А.К.) Конечно, Тарья. Раньше наша жизнь была действительно невыносимой, я даже хотела увольняться из бригады и идти работать уборщицей в чебуречную в Кондопоге. А теперь мы приобщились к высокому, к духовному... Я каждое утро просыпаюсь и радуюсь, и душа поёт...
      К. Спасибо, девушки. Скажите, а кто создаёт тексты в вашем коллективе, как они появляются?
      М.Х. Ну, тексты пишу, в основном, я, и немного - Марти. Опять же, текст - это та загадочная мантра, тот священный речитатив, что сообщается нам сакральным миром глубинной метафизики, скрытым от обыденности повседневного бытия и приземленного сознания. Я бы даже не сказал, что мы создаём тексты - нет, они существуют и существовали всегда, мы лишь ретранслируем эти потаённые послания одного мира другому. Мы выполняем свою эзотерическую миссию - осуществляем функции проводника, ретранслятора, связующего звена между миром трансцендентного и нашим материальным десакрализованным миром. Почему именно мы избраны высшими силами на эту роль - на этот вопрос у меня пока нет ответа. А тексты - вот из последних, если вы позволите...
      К. Конечно, конечно.
      М.Х.  Прекрасный финский лес чуть припорошен белым снегом
                И одинокая луна прекрасна в снежном полнолуньи
                Лишь ели тёмные в молчанье гордом одиноко
                Не потревожат свой покой, укрытый белым покрывалом.
                Неясный свет хмельной луны заполнил сумрак,
                И тишина объяла весь простор, собой хранимый
                Лишь снежный саван, словно скованный веками
                И вновь рождённый белый мир - он, как предвестник неземного.
                Священный белый чистый плед окутал землю,
                Непостижим хрустальный лес, ведомый белой тишиною,
                И снежная стена собой заполнила былое,
                И гордость девственного льда тревожно дремлет...
      К. Большое спасибо, Микко.
      М.Х. Подождите, ещё немного осталось - вот.
                И лунный свет среди снегов неясным блеском,
                Небесные кусочки льда, как хрупкий мрамор
                В рожденье новой чистоты былая вечность
                С собою унесёт покой, одетый в лёд, луной хранимый.
                Грядущий свет в сиянье белого всесилья
                Откроет скованный покров морозной сказкой
                И чистота, опутавшая ели
                И лунный свет в прекрасном незабвеньи.
              Спасибо.
      М.А. А можно я тоже прочитаю своё стихотворение?
      К.  Хорошо, Марти, только не очень длинное.
      М.А.  Ладно - прочитаю отрывок из раннего.
                Окутавшие воздух хлопья снега
                И льдинки, как осколочки былого,
                Прекрасный саван, опоясавший бессмертье
                Всесильное безмолвье снежной ласки.
                И лунный свет, собой заполнив вечность
                Струится, как морозное забвенье,
                Прекрасен лес в молчании всеснежном
                И покрывало белого всевластья.
      К. Замечательные, очень красивые тексты песен, к тому же с незабываемым местным колоритом. Однако, дорогие друзья, наше интервью подошло к концу, желаю вашему коллективу от имени всех наших радиослушателей и от себя лично дальнейших творческих и производственных успехов. Спасибо.
      М.Х.,М.А.,В.К.,Т.Т.,А.К. Спасибо вам, до следующих встреч.
                *     *     * 
     Однажды к пещере лысых приполз весь израненный и полуживой Смок. Первыми его обнаружили 318-й и 482-й. Они неспешно обрывали радиоактивный камыш, используемый в хозяйстве, когда на песчаном горизонте появилось бесформенное окровавленное тело. Смок полз медленно, но верно, перебирая покалеченными ногочелюстями и оставляя на песке кроваво-зеленые следы. Пораженные его внушительным видом, синие приютили Смока. Он не был похож ни на одного известного им обитателя пустыни. Даже отважные воины синих, забредавшие в отдаленные уголки местности, не сталкивались с подобными существами.
     Прошла неделя. Раненный Смок отлеживался в пещере, проявляя удивительные способности к изучению довольно сложного языка синих.  Сердобольные лысые ставили ему компрессы из болотной паутины и поили целебной настойкой из плодов красного полураспадника. Сломанные конечности заживали на удивление быстро, а на месте двух оторванных ухоглаз выросли новые. Наконец, в один прекрасный день, Смок слегка приподнялся на своей камышовой подстилке и медленно заговорил слабым, вибрирующим голосом. Любопытные лысые, столпившиеся вокруг постели больного, с изумлением внимали словам рассказчика.
         История Смока, рассказанная им любопытным из племени синих и лысых,
                столпившимся вокруг его постели
      Там, где горные вершины пронзают мглу темной ядерной ночи, там, где бурные потоки исчезают в лабиринтах запекшейся лавы, на том  берегу Большой реки, чьи воды переливаются всеми цветами радуги,- там испокон века обитало мое родное племя отбойников. Мы, отбойники, всегда отличались редкостным трудолюбием и выносливостью. Наши могучие тела, покрытые чешуей из чистого металла, легко приспосабливались к изнурительному климату и скудным урожаям, взращенным на неплодородных почвах родного края. Постоянные стычки с алчными соседями-варварами укрепляли нашу железную дисциплину и могучий воинский дух. Особенно досаждало нам племя мистериан, которое обитало рядом с нашими кочевьями, на земле Темных мистерий. Мерзкие мистериане, предающиеся отвратительному культу Темных сил, постоянно нападали на нас, грабили и угоняли в рабство. Их главарь, кровожадный и жестокий подонок, ненавидит нас с самого раннего своего детства. Много лет назад, когда он был еще маленьким и глупым, нам удалось взять его в плен. Мы выпотрошили мистерианина, отрезали хвост и жабры, а потом повесили сушиться на солнышке; однако мерзавцу удалось бежать, и с тех пор он затаил на нас нешуточную злобу. Собственное мистерианское имя этого варвара труднопроизносимо, и мы, отбойники, называем его Потрохом. Также у него имеется братец - Теодор Гильза, который получил свое прозвище, оттого что на него в ранней юности упал ржавый осколок древнего фугаса. Весь этот сброд, кровожадные и надменные мистериане, высокопарно именуют себя "свободными людьми" и люто ненавидят нас - трудолюбивых и мирных отбойников.
     Однажды ночью они предательски напали на нас, застигнув врасплох. Наши бесстрашные воины, не успев выстроить боевые порядки, мужественно приняли сражение. Старики и дети, обнажив боевые топоры, также предпочли смерть бесчестью. Силы были слишком неравными, и, несмотря на массовый героизм, отбойники потерпели жестокое поражение. Большая часть племени была вырезана жестокими мистерианами, и лишь небольшой горстке удалось спастись, отступив за труднопроходимый перевал Гнозиса.
     Сам я уничтожил в том бою восемнадцать мистериан, своим боевым молотом я крошил их головы, как спелые плоды подорожника, однако и меня одолели проклятые варвары. Я лежал без чувств на груде мертвых тел, и зеленые потоки свежей крови растекались по черной запекшейся лаве. Не знаю, долго ли длилось беспамятство. Очнувшись, я полз вдоль длинного каменистого ущелья, снова терял сознание и снова полз - пока не добрался до Большой реки. Ее воды подхватили меня, как утлое суденышко, как  перышко, гонимое по лабиринту жизни ветрами судьбы. Не знаю, как долго я плыл, пока не был выброшен волнами на песчаный берег...
     Сказав это, Смок печально сложил на груди все четыре пары рук и горестно закатил белки глаз. Синие и лысые, которые внимательно слушали рассказчика, больше не могли сдерживать своих чувств, они плакали навзрыд, как малые дети, растирая крупные слезы по своим грязным затылкам...
                *     *     *
     Многочисленные исследования процессов становления и развития авраамических религий на определенном этапе совершенно естественно сталкиваются с явлениями, которые в некоем приближении можно определить, как закономерный конфликт данных ортодоксальных религиозно-философских воззрений с более ранними манифестационистско-языческими верованиями. Данный частичный синтез, сопровождающийся взаимным проникновением, борьбой и глобальной трансформацией предшествующего религиозного мировосприятия, наиболее полно изучен и определен в рамках ветхозаветного иудаизма. Указанные явления, сопровождающие становление религиозного мировоззрения древних иудеев, весьма показательны и характерны, а поэтому хорошо изучены и выявлены современными религиоведами, в частности М. Элиаде. Не ставя перед собой подобной задачи, мы лишь тезисно определим важнейшие, наиболее значимые черты, определяющие процесс взаимного столкновения, проникновения и поглощения, что в дальнейшем исследовании позволит нам провести конкретные аналогии и параллели применительно к становлению исламской религиозной системы.
     Итак, приблизительно около XI - XII в. до н.э. многочисленные израильские племена, руководствуясь мировоззренческо-религиозными установками уже вполне сформированного яхвизма, проникают в Ханаан. В общей религиозной концепции ханаанеев, которые в свою очередь обозначили первый известный нам исторический пример утверждения и господства семитов на определенной территории, вполне отчетливо и закономерно прослеживаются тенденции развития, общие для большинства манифестационистских доктрин. Так, типичная для язычества вообще, концепция "праздного бога"-deus otiosus, в полной мере проявляет себя и в религии ханаанеев. Здесь мы наблюдаем, как подлинный творец мира Эл (Илу), что в семитской традиции и означает собственно "бог", оттесняется на задний план более молодым, энергичным сыном Ваалом (Баалом). Несомненно, что в исторической трансформации религиозного мироощущения Ханаана отчетливо прослеживается последовательное вытеснение культа Эла культом Ваала. Данный процесс "схода со сцены" изначального бога-творца является довольно характерной чертой, неотъемлемо присутствующей, в той или иной форме, в большинстве языческих религий. Оригинальность ханаанейских представлений о Ваале прежде всего в том, что он, по всей вероятности, олицетворял своим бытием космогоническую сущность мироздания и цикличность времени; таким образом, Ваал обладал характерными атрибутами бога плодородия, что вообще несвойственно для главного божества большинства языческих пантеонов.
     Ритуальные жертвоприношения, в том числе человеческие, являлись неотъемлемой составной частью культа Ваала. Относительно ясную и тщательно проработанную систему проявлений вышеозначенного культа можно определить у карфагенян - более поздних семитов северной Африки. Здесь мы наблюдаем массовые приношения в жертву детей, сжигание младенцев перед бронзовой статуей Ваала, оргиастические танцы и ритуальное жреческое членовредительство. По всей вероятности, аналогичные формы и проявления религиозного обряда были свойственны и ханаанеям, на что указывает как племенное родство, так идентичность культурно-мировоззренческого опыта.
     Естественно, культ Ваала вызывал резкое отторжение у проникающих в Ханаан израильтян. Мы не можем полностью отрицать отдельные явления симбиоза и некоторого временного сосуществования двух крайне различных религиозных концепций, однако сам факт непримиримой борьбы и полной победы яхвизма является неопровержимым. Можно, подобно, М.Элиаде, предполагать на начальных стадиях сосуществования некоего отождествления Яхве - Эл, однако подобные догадки являются лишь малоправдоподобными гипотезами, практически неподтвержденными никаким историческим материалом.
     Еще менее правдоподобна взаимная трансформация Яхве - Ваал. Ссылки отдельных религиоведов на возможное заимствование у ханаанеев системы пророчеств неубедительны, так как культ Яхве задолго до вторжения включал в себя пророков. Глобальные противоречия религиозных воззрений и вытекающих из них морально-нравственных установок обусловили неизбежное отторжение культа Ваала, который был проклят, и его соблюдение рассматривалось как вероотступничество. Можно полагать, что определяющую роль в этом сыграло даже не неприятие израильтянами  кровавых жертвоприношений и прочих нелицеприятных сторон поклонения Ваалу. Непримиримое противоречие между отношениями объекта и субъекта в двух различных религиозных концепциях явилось причиной тотального отторжения и конфронтации; Яхве, в мироощущении израильтян, не ограничивал себя, подобно Ваалу, некими ритуальными действиями, он требовал от человека прежде всего духовной трансформации, основанной на доверии и покорности. Таким образом, за возможным исключением отдельных внешних признаков (архитектура культовых сооружений и пр.), мы не можем говорить о сколь-либо значительном симбиозе или о религиозной преемственности израильтян и ханаанеев. Напротив, наблюдается бескомпромиссная борьба двух мировоззренческих, религиозных систем с полнейшим уничтожением одной из них. 
     Вышеприведенные положения и выводы позволят нам с помощью определенных исторических аналогий рассмотреть процесс формирования исламского вероучения в его начальной стадии. Данный процесс представляется нам крайне малоосвещенным в современных религиоведческих исследованиях. Поверхностный и экзотерический подход к этому вопросу объясняется как рядом объективных причин, так и сложившимся историко-культурным стереотипам, согласно которым ислам в большинстве исследований представляется уникально новой религиозной системой, не имеющей никаких предпосылок в ранних арабских верованиях. В общепринятом подходе начисто отрицается любая преемственность с религиозным мировосприятием аравийских язычников, что, по всей видимости, должно подчеркивать исключительную "чистоту" исламского монотеизма, его абсолютную автономность и отсутствие какой-либо связи с предыдущим религиозным опытом. Между тем подобная связь прослеживается с довольно большой долей вероятности, хотя она и является, по сути дела, большой "черной дырой", практически не разработанной темой, которая еще ждет более детального, подробного и скрупулезного исследования. 
     Говоря о доисламских религиозных воззрениях арабов-семитов, можно проследить все те же проявляющиеся тенденции, общие для развития подобных культов. Исторические трансформации семитического политеизма при несомненном влиянии палестинских народных верований определило применение все той же концепции "праздного бога" собственно к Ваалу, чье имя в арабской транскрипции звучало, как Хувал (Кубал). Попытки некоторых религиоведов "размежевать" арабского Хувала и Ваала карфагенян и ханаанеев выглядят крайне малоубедительными; преемственность в данном семитическом культе бесспорна, как естественен и процесс превращения Хувала в deus otiosus. Кроме личного имени "удалившееся божество" Хувал обладал и именем нарицательным - Аллах (al-Lah), то есть, собственно, бог.  Мы наблюдаем, что в Аравии VII в. растительный цикл и плодородие, являющиеся неотъемлемыми атрибутами Ваала древнейших семитов, закономерно перешли к трем богиням - "дочерям Аллаха" - Манат, Ал-лат и Ал-уззе - основным перосонофицированным объектам поклонения. То есть, закономерное историческое развитие политеистического культа обусловило появление новых молодых божеств с перенесением на них основных атрибутивных свойств и качеств оттесненного Хувала-Аллаха, который еще сохранял свое присутствие в арабском пантеоне, но отнюдь не обладал прежним величием.
    Таким образом, проповедь, начатая Мухаммедом вследствие своего экстатического опыта (не будем вдаваться в обстоятельства получения подобного опыта и их возможные интерпретации), по всей вероятности не была явлением утверждения новой религиозно-философской доктрины радикального монотеизма, а скорее попыткой легитимизировать "праздного бога", вернуть ему утраченные полномочия. Уникальность подобного явления действительно бесспорна, поскольку трудно привести сколь-либо сопоставимые аналогии возвращения "deus otiosus" в развитии прочих религиозных культов.
     Неопровержимым фактом, подтвержденным собственно мусульманскими хадисами, является ранняя апелляция Мухаммеда в своих проповедях к "дочерям Аллаха", которым он отводил роль "предстательниц перед богом". Однако столь успешное возвращение Хувала было бы невозможно при сохранении в религиозной системе культа иных божеств, к тому же более почитаемых современниками, поэтому данные апелляции позже были декларированы, как "внушение сатаны". Подобные декларации и обусловили столь радикальную монотеистичность, при которой триумфальное возвращение семитского deus otiosus состоялось столь явно и агрессивно. Для современных религиоведов, отрицающих преемственность Хувал - Аллах, можно отметить полнейшее отсутствие в Коране полемики с культом Хувала, хотя там, например, во множестве присутствуют религиозные нападки на христиан и иудеев. Для создателя радикально новой религиозно-философской картины бытия было бы крайне труднообъяснимым подобное положение вещей, при котором бичуются культы чуждых ему народов и при этом оставляются без порицания религиозные взгляды единоплеменников. Если же говорить о позднейшем уничтожении Мухаммедом идола Хувала, то в данном случае, несомненно, мы сталкиваемся с декларируемым исламом запретом на любое изображение божества, а отнюдь не с неприятием Хувала-Аллаха как такового.
     Таким образом, говорить о радикальном разрыве ислама с ранними семитическими верованиями вряд ли представляется возможным. Скорее, мы можем наблюдать их некоторую, весьма успешную, модернизацию при несомненном влиянии раннехристианских либо иудейских религиозных установок, и определивших, собственно, пресловутый мусульманский монотеизм. Процессы, сопровождающие становление и расцвет ислама в Аравии, являют собой полную противоположность религиозной борьбы в Ханаане; они позволяют говорить о некоем "ответном ударе" возвращенного к жизни дряхлеющего deus otiosus. Столь успешное вторичное утверждение семитского Хувала несомненно обусловлено рядом историко-культурных причин, но вместе с тем оно явилось уникальным явлением религиозной жизни, чье более подробное исследование и освещение представляется крайне интересной религиоведческой задачей.
                *     *     *
     Во вторую неделю седьмого зимнего месяца племя понесло тяжелую утрату - внезапно скончался 4-й. Только 4-й знал наизусть несколько священных текстов, оставленных предками, и, кроме того, был хранителем древнейших изображений на желтом обгорелом пергаменте. Конечно, пергамент остался, но сакральный смысл запечатленных объектов навсегда ушел вместе с 4-м. Жрецам племени синих полагалось оставлять после себя преемника, и у 4-ого было несколько учеников, однако смерть пришла слишком внезапно. Острый приступ болотной гипертонии застал жреца ночью в своей камышовой постели, а под утро приближенные обнаружили лишь остывающее тело учителя.
     Смок, который к тому времени вполне прижился в племени синих, тоже принял участие в траурной процессии. Печальный ритуал, проходящий на границе родного болота и песчаного побережья, возглавил верховный жрец. Он символическим жестом зачерпнул пригоршню песка, обозначив место для погребения и, повернувшись лицом к собравшимся, заговорил медленно и печально:
     - Пришедший из Ничто, да отойдет туда же. Вижу скорбь на ваших лицах, дети мои, разделяю ее и скорблю больше вас. Не за 4-ого больно мне, ибо он достиг предела слияния с бесконечным Абсолютом в своем внутреннем стремлении, а за вас, здесь оставшихся. Ибо брат наш унес с собой то, что сложно будет вам вернуть себе в этом мире. Пусть же просветленные духом смогут постичь и принять мудрость ушедшего, а тело его мы предаем песку...
     Он плавными движениями рук зажег несколько веточек топинамбура, которые держали перед собой близкие 4-ого, и опустился на переднее колено в знак глубокого траура. Несколько синих начали копать глубокую яму в прибрежном песке...
      Жрец оставался неподвижным до конца ритуала, который продолжили два хранителя слова. Они поочередно, впадая в экстатический транс, читали племени траурные стихотворения, рождавшиеся экспромтом. Первым говорил 19-й:
                Стена обшарпана, сухой цементный сгусток,
                Как капля пота, превращенная в алмаз.
                И монотонность неизбежных спусков,
                Как неизбежность монотонных фраз.
                Навек застывшая в хрусталике картинка -
                Неудаленная заноза бытия,
                Земля, опутанная снежной паутиной
                В безмолвии прокуренного дня.
                Закончить не начав - зимой и в редколесье,
                Зубовным крошевом закусывая боль,
                Все уже было - мертвый не воскреснет,
                Он растворится, как в стакане соль.
     Прочитав, 19-й без сил рухнул на влажный песок, а племя с трепетом  и благоговением слушало 18-ого:
                В глубинных недрах воспаленного сознанья,
                В распухшем опыте упущенных побед,
                Как в строгом цикле ритуального закланья,
                Как приносимый темнотою в жертву свет.
                Искусство рваных вен и сухожилий,
                Покрытый плесенью усталый шар земной,
                Как в неизбежности затраченных усилий
                Банальный мир опять встает стеной.
                И паутина обветшавшего прозренья,
                Ее уже не нужный светлый лик,
                Как лопнувшее вовремя терпенье,
                Как неродившийся с младенцем детский крик.
                Как наизнанку вывернутый полдень,
                Как нерастраченный запас душевных сил,
                И как очередной и свежий холмик
                Среди еще не вырытых могил.
     Синие внимали словам хранителя, и лишь два ветра - болотный и пустынный попеременно обдавали их то запахом тины, то мельчайшими песчинками...
                *     *     *
          ... в этом отношении крайне интересным представляется обращение М. Хайдеггера к концепции "утраченного Sein". Мы полагаем, что под термином "Sein" Хайдеггер понимал то высокодуховное, трансцендентное бытие, скрывшееся от человечества при переходе от позднего Средневековья к обществу модерна. Однако, если Sein - то истинное Sein, обусловленное надчеловеческими и метафизическим процессами нематериального мира - скрыто, утрачено, то что остается нынешнему человеку в его бытийной реальности? Остается Dasein.
   К сожалению, основные труды Хайдеггера посвящены лишь только определению и исследованию способов возвращения к Sein, а смысл и содержание Dasein он оставил невыявленными. В некоторой степени это понятно и оправданно, так как, отнимая у бытия его трансцендентную первооснову, мы получаем в остатке нечто, максимально приближенное к абсолютному "ничто"; после Хайдеггера эту линию разовьют и осмыслят европейские экзистенциалисты. Однако, в исследовании и определении данного Dasein тоже есть определенный философский резон, ибо бытийное "ничто", куда "вброшен" современный индивидуум, несомненно присутствует, а следовательно поддается некоему выявлению и классификации.
     "Вбрасывание" современного человека в Dasein можно с некоторой натяжкой представить, как ситуацию, когда этого индивидуума отводят с завязанными глазами в темноту, в неизвестность, а потом резко снимают повязку. Где он оказывается? Как определить его бытийную реальность в этом "ничто"? Несомненно, индивидуальный подход к каждому личностному Dasein - то, над чем работали Сартр и Камю - тоже возможен и оправдан; однако для нас не менее важным представляется выявление коллективного Dasein, сплачивающего определенные формации индивидуумов - например, Dasein отдельной нации.
     То, что "ничто" двух различных национальных групп должно отличаться между собой, не вызывает у нас никаких сомнений, ибо можно с предельной четкостью проследить, как архетипы, являющиеся знаковыми для одной национальной общности, совершенно не проявляются либо второстепенны и малозначимы для другой. Так же как и коллективное бессознательное, определяющее общенациональный психотип индивидуумов, крайне отличается для различных национальных групп.
     Попробуем с вероятным приближением определить Dasein американской нации. Общеколлективное "ничто", в которое "вброшены" американцы, на наш взгляд более всего напоминает бытийную реальность внутри какой-либо строительной компании / корпорации. Аспекты подобного бытия, сформированного в рамках единой производственной компании, во многом проявляются в коллективной жизни граждан США. Четкая структурированность, некая абсолютно профаническая иерархичность, крайне узкая специализация отдельного индивидуума и явное осознание ближайших тактических задач - вот характерные черты американской бытийной реальности. Необходимо отметить, что глобальную задачу построения  определенного здания или комплекса осознает  крайне ограниченное число индивидуумов, однако при этом каждый скрупулезно осваивает свой участок  работы и имеет весьма поверхностное представление о соседнем. Более того - сложить все кусочки "паззла" в некую общую картину и определить глобально-стратегическую цель либо задаться таковой  никому не приходит в голову, ибо подобное здесь просто не нужно, не прибыльно, бессмысленно и проч.  Также подобный Dasein не представим без развитого звена менеджеров, рекламных агентов и прочих пропагандистов, осуществляющих свою деятельность на аналогичных узкоспециализированных направлениях.
     Не следует думать, что мы порицаем или осуждаем американский этнос за то "ничто", в которое он оказался помещен. Сама по себе подобная оценка лишена какого-либо смысла как в отношении национальной общности, так и ее Dasein. Соответственно, в данных категориях "ничто" не может быть ни плохим, ни хорошим, ибо подобные термины неприменимы к хайдеггеровскому Dasein; они лежат вне его, поскольку являются производными крайне ограниченного человеческого восприятия. При этом объект восприятия  "надчеловечен" и антропонезависим , и, следовательно, применение к нему подобных категорий абсурдно и бессмысленно. Руководствуясь вышеозначенным и задавая некую аналогию отдельному Dasein, мы тем самым лишь стремимся выделить в нем то, от чего при определенных обстоятельствах необходимо отталкиваться для возвращения назад - в Sein. Но даже если обозначенный возврат невозможен - ни коллективный, ни индивидуальный - то это отнюдь не является причиной отказываться от подобных попыток. В любом случае, само осознание наличия некогда существовавшего Sein бесспорно может рассматриваться, как огромный шаг вперед к некоему упорядочению уже имеющейся реальности. Если же это упорядочение имеет некие пределы, то их преодоление - возможное или невозможное - несомненно, возвращает нам утраченное Sein. И как тень, отбрасываемая предметом, способна дать все же некоторые сведения о данном предмете, так, вполне возможно, и в Dasein должно присутствовать нечто, указывающее на скрывшееся  Sein. Также в некоторых аспектах нам представляется вполне оправданным то допущение, при котором постепенно утрачиваемая трансцендентная первооснова бытия в своих остаточных проявлениях влияла на некоторые стороны существующего "ничто". Таким образом, наши аналогии, вполне вероятно, помогут прояснить и оценить те эманации высокодуховного Sein, удаленного и неосязаемого современниками.
     С чем же мы можем сравнить коллективное "ничто" русского этноса? Наиболее удачным примером нам представляется аналогия "вбрасывания" отдельных представителей данной национальной общности в объективно существующую реальность русской бани. Таким образом, русское коллективное Dasein представляет собой ситуацию, когда отдельный человек, абсолютно голый, с внезапно сброшенной с глаз повязкой оказывается внутри общественной бани. Его окружает огромное количество таких же голых людей, которые, так же как он, не понимают - что они здесь делают и как здесь оказались. Крайне странные и противоречивые чувства переполняют данных индивидуумов - здесь и стыд за собственный непотребный вид, и желание слиться с толпою таких же, как ты, и ненависть к ним, и в то же время чувство некой общности, как к братьям по несчастью. Естественно, пребывая в подобной ситуации, человек нисколько не представляет своей ближайшей тактической задачи, которую ему необходимо выполнять. Поскольку выхода из бани не существует, то индивидуум вместе с себе подобными начинает развлекаться и убивать время доступными способами - париться, употреблять спиртное и т.д. Удовольствия от этого он не получает никакого, но, поскольку иного не дано, каждый человек общности и, соответственно, весь коллектив, старательно имитирует наслаждение. Следует особо отметить, что при этом всеми полностью осознается бессмысленность и бесполезность подобного времяпровождения, однако постоянно предпринимаются попытки объяснить и обосновать его, придав ему некий высший, труднопостигаемый смысл.
     Таким образом, в отличие от американского Dasein, в русском "ничто" практически полностью отсутствует определенная структурированность и четкая иерархия; здесь мы не замечаем явного существования каких-либо краткосрочных, сиюминутных планов и стремлений - они полностью подавлены в процессе бессмысленного пьянства и хлестанья веником. Кроме того, характернейшей чертой русского Dasein является постоянный стыд - за свой непотребный вид, то же пьянство и т.д., который все же частично компенсируется неким осознанием коллективной общности, а, следовательно, коллективной ответственности.
      Еще одна неотъемлемая составляющая русского "ничто" - самоидентификация (как личностная, так и общенациональная), определяющая некое глобально-мессианское предназначение. Подобное осознание "сверхзадачи" естественно формируется практически у каждого индивидуума, поскольку голому человеку, "вброшенному" в чуждую и некомфортную бытийность бани, невозможно сосредоточиться на конкретных тактических вопросах; ему остается определять себя в более глобальной и, отчасти, трансцендентной сфере. Представитель подобного коллектива легко и доступно сформулирует способы и методику всеобщего спасения, однако затруднится с выявлением своего предназначения на ближайшие 2-3 дня.
     Соответственно, во всеобъемлющем противостоянии США и СССР времен холодной войны явно означилась и проявилась непримиримость двух Dasein - бани и строительной корпорации. Нам не представляется сколь-либо уместным говорить о преимуществах одного коллективного "ничто" перед другим, ибо в данном случае ни о каких "преимуществах", "плюсах и минусах" речи идти не может; нам остается лишь констатировать их кардинальное различие и полнейшую несовместимость. В этом отношении крайне болезненным представляется процесс перенесения отдельных индивидуумов из одного Dasein в другой; далеко не каждый способен трансформировать свою внутреннюю сущность в жестких рамках чужого Dasein, и неудивительно, что подобные эксперименты часто заканчиваются трагически.
     Также необходимо сознавать, что реальность обоих вышеозначенных "ничто" бесконечно далека от истинного трансцендентного Sein, обретение которого явилось бы нашей желанной целью. Каковы будут способы обретения подлинного высокодуховного бытия и увенчаются ли они конечным успехом? Правы ли были европейские экзистенциалисты, говоря о необходимости прохождения через смерть, страх и ужас для возвращения истинного Sein? Вероятно, ответы будут получены уже в скором будущем, и мы надеемся, что еще останутся те, кто будет способен осознать их.
                *     *     *
      Небольшой отряд синих разведчиков во главе со Смоком вторые сутки пробирался к становищу крупного эрешкигальского клана. Жаркий и солоноватый порывистый ветер обдавал путешественников приторными запахами кадмия, стронция и урана, забивал глазные впадины ржавой пылью... Эта часть пустыни, довольно хорошо известная синим, представляла собой обширное бесплодное пространство, где кочевали многочисленные племена двух родственных, но вечно враждующих народов - инанцев и эрешкигальцев. Внутри двух основных этносов существовало огромное количество общин, кланов и группировок, которые постоянно воевали с синими и друг с другом, легко вступая во всевозможные союзы и также легко нарушая их.
     Перед своим рейдом любознательный Смок долго беседовал со жрецами и охотниками, стараясь как можно больше узнать о нравах и обычаях воинственных соседей. Так он узнал, что и инанцы, и эрешкигальцы возводят свою родословную к древним богам темной праэпохи, что они честны и наивны, однако склонны к анархии и не терпят чужаков. По смутным слухам и рассказам пленных, в пустынных областях, граничащих с родными болотами синих, наибольшим влиянием пользовался эрешкигальский клан "детей картофеля". С недавнего времени картофелепоклонники стали доминировать в этих бесплодных землях, они обложили тяжелой данью многие другие эрешкигальские семьи, а инанцев просто уничтожали. К счастью для инанцев, "дети картофеля" не утруждали себя стратегическими расчетами и тщательным планированием военных операций; набеги на соседей предпринимались ими спонтанно и часто под воздействием "маньи" - священного напитка из плодов перезрелого картофеля. Культивация божественного растения проходила под строгим контролем небольшой групы избранных во главе с вождем клана - Келазем. На обширных песчаных грядках посреди раскаленной пустыни, под присмотром жестоких стражников-картофелепоклонников, трудились многочисленные рабы, захваченные в боях с соседними кланами. Не одна сотня несчастных пленников погибла, возделывая поля с божественным картофелем.  Погибающие от жажды и истощения, от непосильного труда и побоев, узники превращались в удобрение для эрешкигальского растительного бога...
      Ранним утром, обогнув огромные валуны из песка, металла и спекшейся лавы, разведчики вышли к обширным зарослям колосящегося картофеля. Несколько дюжих эрешкигальцев, вооруженных лишь бамбуковыми палками с костяными наконечниками, осознавая численное превосходство чужаков, не решились напасть на них.  Они лишь сбились в кучу, крепко сжимая свои палки и пристально следя за приближающимися синими всеми своими глазами. Жалкого вида пленники, которые рыхлили песок и окучивали свежевзошедшие колосья картофеля, просто не обратили на отряд Смока никакого внимания. Они понуро, как бездушные механизмы, продолжали свой неблагодарный труд во славу священного растения.
     Смок со своим отрядом приблизился вплотную к кучке ощетинившихся охранников. Синие вытолкнули из своих рядов пленного инанца,  который испуганно вращал конечностями и ребрами, заискивающе глядя то на Смока, то на эрешкигальцев с бамбуком. Смок торжественно заговорил, и инанец, спотыкающимся и дрожащим голосом переводил его слова. Охранники слушали внимательно, они все-таки понимали близкородственный язык инанцев, хотя оба этноса решительно отвергали свою языковую близость...       
                *     *     *
      ...и вызывает некую настороженность и некое недоверие столь законченный и определенный дуализм, столь явное разграничение души и тела. Почему-то два данных понятия априори, изначально, словно по определению, рассматриваются, как разделенные, с явными границами и четко очерченными сферами компетенции. Другими словами, согласно общепринятым представлениям, хотя и душа, и тело человека длительное время сосуществуют, они с момента рождения воспринимаются, как  две разнородные, отдельные категории, не взаимопроникновенные, но могущие лишь посредством неких внешних факторов влиять друг на друга. Столь утрированный взгляд представляется нам крайне упрощенным, способным рассматриваться как некая модель, приближение, подобно физическим идеальным представлениям "абсолютно упругого" и "абсолютно неупругого", однако никоим образом не отражающим истинного положения вещей.
   Сравнение с идеальными допущениями современной профанической физики на наш взгляд является крайне удачным, ибо данные допущения, во-первых, не имеют ничего общего с реальностью, что признается самими же физиками, а во-вторых, прямо противоположны в отношении друг друга. Здесь мы сталкиваемся с абсурднейшей ситуацией, которая вообще характерна для всей современной науки - не в силах  оперировать с реальными ситуациями, наука вводит некие "идеальные" формы, понятия и представления, которые, якобы, при некоторых условиях и приближениях могут подменять собой действительность. Абсурд заключается в том, что впоследствии посредством таких "идеальных понятий" решаются такие же "идеальные задачи", искусственно созданные так называемыми "учеными". Таким образом создается порочный "идеальный круг",  подчиненный своей определенной логике и функционирующий по своим определенным законам, в котором реальная задача отображается, как в кривом зеркале и превращается в "задачу идеальную". "Идеальная задача" - это проекция некоей естественной ситуации на внутреннюю плоскость  "идеального круга". Следовательно, далее различные манипуляции и поиски решения производятся уже не с задачей, а с "проекцией задачи", и проекция действительно находит свое решение. Беда заключается только в том, что данное решение не имеет уже ничего общего с действительностью, и спроецировать его "назад в реальность" не представляется возможным.
      Подобным образом, на наш взгляд, обстоит дело и с представлениями об изначальной разделенности души и тела человека. Данное допущение, несомненно, упрощает истинное положение вещей и в первичном приближении позволяет оперировать некими идеальными представлениями и терминами, оправдывающими свое использование в рамках данного приближения. Это "оправдание" на наш взгляд обуславливается тем, что в данном случае горизонт  рассматриваемых вопросов крайне узок и специфичен, поэтому даже столь явное искажение оказывается вполне приемлемым и не способным кардинально исказить общие выводы. Другими словами, для приземленных, банально-профанических выкладок является совершенно незначимым одно из начальных условий задачи, а именно - разделенность души и тела (либо отсутствие таковой). Мы хотим сказать, что в данном случае, принимая в качестве базовых условий любое из этих положений (наряду с прочими), конечный результат поиска останется неизменным, ибо совместный вес остальных начальных условий полностью "сглаживает" влияние фактора разделенности/неразделенности.
     Однако, то, что годится на низших ступенях познания и "примитивной философии", оказывается совершенно неприемлемым при переходе  к сколь-либо серьезным философско-религиозным концепциям. Не задаваясь практической задачей выявить всю нелепость и несообразность общепринятого постулата "изначальной разделенности", мы лишь позволим себе несколько обще и приближенно обрисовать т. н. "концепцию расщепления моносущности", которая на наш взгляд несколько стройнее, логичнее и совершеннее подобного представления. Данная концепция также не может претендовать на положение "окончательной истины", однако сама по себе ее внутренняя структура представляется нам более гармоничной, завершенной, а главное - не содержащей в себе скрытых противоречий.
    Если попытаться тезисно сформулировать основное содержание означенной концепции, то наиболее удачной нам представляется положение, согласно которому жизнь есть неумолимый и, за редчайшим исключением, необратимый и безостановочный процесс разделения единой моносущности. Под данной моносущностью следует понимать то, что в течение определенного временного отрезка подвергается перманентному "расщеплению" и в самом конце жизненного цикла окончательно расщепляется на две составляющие - душу и тело. Таким образом, смерть какого-либо организма означает, соответственно, что процесс "расщепления" произошел, душа и тело существуют совершенно автономно и независимо друг от друга. Чисто теоретически, для более  стройной математическо-физической модели описываемого, можно говорить, что данное состояние существует в рамках ничтожно малого временного периода, стремящегося к нулю по своей длительности.  Естественно, этот процесс завершается в рамках данного цикла полной гибелью одной из составляющих (тела) и переходом на иной трансцендентный уровень второй составляющей (души).
     Соответственно весь жизненный отрезок от рождения (возможно, и от зачатия) до смерти представляет собой неумолимый конфликт и неизбежное разделение единого на две составляющие. Вся история человечества изобилует примерами как замедления и остановки данного процесса "расщепления" (йога, медитация, транс и т.д.) , так и искусственного ускорения, "подхлестывания" (насильственная смерть, убийство).
     Несомненно, что появившийся на свет младенец обладает "в себе" практически цельной моносущностью, что процесс неуклонного разделения и неумолимой деградации,  процесс "от монизма к дуализму" только-только начался, и гармония еще не нарушена. Признаками подобной "гармонии нерасщепленности" являются младенческая андрогинность, отсутствие каких-либо половой и прочей телесной самоидентификации, а также асоциальность и пребывание в состоянии созерцания. Процесс необратимого "расщепления" сопровождают такие явления, как исчезновение андрогинности и асексуальности, идентификация в социуме, переход от "созерцания" к "действию". То есть, мы имеем возможность наблюдать, как стройная и гармоничная моносущность разваливается на две составляющие части, причем обе составляющие находятся в постоянном и непримиримом конфликте друг с другом. Это составляющие - антагонисты, их длительное сосуществование в большинстве случаев невозможно, конфликт между ними последовательно нарастает в течение всей человеческой жизни и в конце-концов приводит к закономерному финалу - к смерти, то есть к моменту, когда сосуществование более невозможно.
      Здесь необходимо обратить особое внимание на то, что единая моносущность не есть арифметическая сумма двух выделившихся дуальностей, что подобная точка зрения крайне примитивна и наивна. Поскольку такое "сложение" невозможно в принципе, то наиболее вероятным объяснением происходящего служит вероятная трансформация каждой из составляющих в процессе "расщепления". Несколько натянутой, но в целом показательной аналогией является, например, процесс разложения воды под воздействием электричества. В указанном процессе вода разделяется на кислород и водород, каждый из которых так же далек от первоосновы", как и от второго "выделившегося" компонента. Более того - их механистическое сложение никоим образом не приведет к возникновению "праматери"-воды. Аналогичным образом, любое, пусть даже умозрительно-теоретическое "объединение" составляющих не возвращает нам первоначальный монолитный субъект, ибо трансформация, происходящая в процессе "расщепления", затрагивает качественную сторону новообразуемого элемента и, по всей видимости, является практически необратимой.
   В этой связи необходимо сказать несколько слов о так называемом "искусственном расщеплении", то есть о намеренном, одномоментном создании таких внешних условий, при которых происходит ускорение конфликта двух составляющих. Речь идет о насильственной смерти, которая несомненно является страшным катализатором в процессе расщепления моносущности. Внешнее противоестественное вмешательство в данный процесс приводит к тяжелейшим повреждениям каждого из компонентов некогда единого субъекта, и, если тело просто гибнет, как и в случае естественной смерти, то ущерб, причиненный душе, губителен и катастрофичен. Воздержание от подобных "опытов" является одной из целей нашей работы, а анализ губительных воздействий "искусственного расщепления" на вторую составляющую моносущности будет проведен на последующих страницах.
                *     *     *    
    ...Жаркое пустынное солнце медленно, словно нехотя, ползло по фиолетовому небосклону. Металлическая стружка, шлак и вулканический пепел, перемешанный с ярко-оранжевой песчаной крупой, нагревались до критической температуры. Ласты синих уже не выдерживали подобного испытания, они потрескались и съежились, подобно шагреневой коже. С чешуи Смока то и дело скатывались капельки расплавленного металла, которые радужным ручейком собирались в яркую лужицу и снова растекались по своим песчаным дорожкам. Лишь густые заросли чертополоха, казалось, совершенно не были подвержены изнурительному зною. Эти удивительные деревья каким-то образом генерировали воду внутри собственного растительного организма, и поэтому их крупные продолговатые листья всегда были слегка влажными.
      Смок обратил внимание, как некрупная капелька, словно ртутный шарик, покатилась по ветке и повисла на ее кончике, словно раздумывая, падать ей на разогретый песок или нет. Видно было, что влажный водяной комочек не хочет падать, не хочет, подобно миллионам своих собратьев, быть поглощенным жадным раскаленным песком. Он пытался зацепиться за блекло-бурую набухшую почку, прилипнуть к ней и стать ее частью, однако тяжелая, свинцовая, неумолимая сила тянула его вниз... Наконец капелька, ослепительно сверкнув напоследок маленькой радугой, шлепнулась оземь и тут же, казалось, бесследно исчезла. Однако Смок знал, что это не так, что прозрачный шарик не исчезает навсегда и безвозвратно, что долог и труден его путь через толщу песка и металла к  корням родного дерева - своему родителю. Там капелька сольется с ним в едином желании, станет с ним единым целым, чтобы потом снова быть отвергнутой и сброшенной  вниз. И как было во все времена - Великая Мать родит свое дитя и убьет его, снова родит и снова убьет...
     Эти раздумья на некоторое время отвлекли Смока от длительного монолога, страстно произносимого вождем эрешкигальцев. Келазь говорил, как опытный трибун-демагог, яростно жестикулируя всеми конечностями и помогая себе весьма впечатляющей мимикой. Впрочем, подобная внешняя эффектность производила впечатление, в основном, на инанца-переводчика, который ерзал и заикался. Смок же сохранял на лице выражение горделивой бесстрастности на протяжении всей пламенной речи вождя:
   - Да, мы приносим человеческие жертвы священному растению, но вам ли судить нас за это? Или вы - жители болотной туманности - думаете, что нам это доставляет удовольствие? Что мы убиваем пленников и рабов по причине собственной кровожадности? Трижды глуп тот, кто думает о нас таким образом. Разве виноваты мы, что бог наш требует столько крови, и что только жертвами мы удерживаем этот мир от погружения в пучины хаоса? Знаете ли вы о том, что лишь эрешкигальцы поддерживают наш мир в гармонии и безупречности, не позволяя ему скатиться в пучины мрака и хаоса? Или вы думаете, что космос вечен и существует сам по себе, без нашего вмешательства? - Келазь изобразил на своем лице крайнюю степень ироничного презрения, - Сама мысль об этом представляется мне убогой и достойной лишь низшего создания! Создания, начисто лишенного всякой способности к мысли, свету, духовному исканию и стремлению, - здесь вождь выждал паузу и понизил голос, - Не наша вина в том, что поддержание космоса требует крови, много крови... И не наша вина в том, что кроме эрешкигальцев, никому нет дела до противодействия темному хаосу небытия. Это не наша вина, это наша заслуга, наша цель, наша миссия!
     Келазь продолжал свою внушительную тираду под одобрительный шепот эрешкигальской знати, переводчик уже не успевал за его стремительным монологом, а Смок вновь задумчиво наблюдал, как очередная капелька в очередной раз тщетно пыталась зацепиться за очередную распускающуюся почку чертополоха.
                *       *       * 
                Камень, укушенный кожаной костью,
                Тростниковые трутни, тронутые трением
                И тлением.
                И только
                Тело телепата,
                Громкая граната,
                Сладкая солома.
                Грандиозные грузди,
                гремящие грохотом гравия,
                Орфеева орфография,
                Генонова геометрия,
                Второпях
                тронутое
                поветрие
                Кинжальным книжником
                кунжутного ханжества.
                Потолок потребляемости,
                Одиозный
                диез
                дозированного дезодоранта,
                Мимолетная
                мимика
                мнимой мины.
                Именно именины,
                Хладные халаты,
                Робкие ребяты,
                Неопределенное местоимение.
                И тем не менее
                Маленький солнечный зайчик робко заглянул в открытую форточку.
                *     *     *
   Последний карательный поход, предпринятый союзниками, был направлен против наиболее сплоченной группировки инанцев, располагавшейся  на северо-западной оконечности  Великой пустыни. Несколько инанских кланов отказались признать союзнические претензии на доминирование во всех болотно-пустынных землях. 
    Объединительные усилия Смока и Келазя казались противоестественными и недолговременными не только большинству инанских племен - поначалу даже некоторые эрешкикальцы роптали, находя в подобной консолидации нечто порочное и небогоугодное.  Весь добрососедский опыт взаимоотношений синих с "детьми пустыни" никогда не выходил за рамки непрочного кратковременного союза, и такой мощный объединительный порыв многих пугал своей неожиданностью и размахом. Он  предвещал что-то неизвестно-пугающее в своей новизне и грандиозности. Многих синих тоже настораживало, что инородец Смок от имени всего племени определяет военно-политическую ситуацию в регионе; ползли слухи о возможном "обольщении" Смоком синей аристократии и жречества...
    Однако, как это часто бывает, подобные разговоры, слухи и брожения почти прекратились после первых же военных успехов союзнической армии. Объединенное сине-эрешкигальское войско успешно разгромило несколько крупных инанских племен, базировавшихся в центральных областях пустыни. Под совместным командованием Смока и Келазя  были захвачены многочисленные трофеи, а те из инанцев, кто отказался присягнуть на верность союзникам, пополнили ряды рабов-трудовиков, поддерживающих величие растительного бога.
   Остальные многочисленные инанские группировки и кланы не могли более оставаться безучастными к происходящему в регионе. Положение обязывало их определяться в своих предпочтениях, и вскоре инанские племена оказались жестко разделены на два враждующих лагеря. Часть добровольно признали себя вассалами сине-эрешкигальских союзников, согласились с протекторатом на своих территориях и пополнили армию захватчиков наиболее крепкими и боеспособными воинами. Здесь свою роль сыграл не только страх перед грозными оккупантами и возможным геноцидом со стороны картофелепоклонников в случае сопротивления; немаловажным фактором являлась также деятельность "пятой колонны" - так называемой "эрешкигальской партии". Представители оной в том или ином количестве присутствовали, пожалуй, в каждой крупной инанской группировке, они неустанно говорили о "родстве двух близких народов", о новых возможностях и перспективах, раскрывающихся перед "детьми пустыни", о недопустимости братоубийственной войны и будущей инано-эрешкигальской Империи.
   Другая же часть инанцев готовилась к войне. Под их контролем находились северо-западные пустынные земли - здесь ненависть к картофелепоклонникам была особенно сильна. Сюда ежедневно стекались как мелкие племена, так и инанцы-одиночки, не желавшие подчиняться диктату союзников. Здесь "пятой колонне" делать было нечего - за одно упоминание о возможном родстве с эрешкигальцами и даже за случайное слово на "языке оккупантов" убивали незамедлительно. Сюда и направлялось, неся смерть и разрушения, союзное войско, усиленное инанскими коллаборационистами...
    Мало кто из военного руководства сомневался в успехе предстоящей кампании - оккупационная армия, согласно данным разведки, более, чем в два раза превосходила по численности противостоящие ему формирования. Смок, однако, призывал эрешкигальских  вождей повременить с походом, обращая внимание на большое количество в войске ненадежных инанцев, которые при случае не преминули бы перейти на сторону противника. Кроме того, формирования синих, подчинявшиеся непосредственно Смоку, испытывали огромные трудности, воюя в непривычно жарком климате пустыни. Кожные покровы  синих трескались от высокой температуры, в трещины набивался шлак и песок, вызывая воспаления и причиняя мучительную боль. От жары синих постоянно мутило, их мучили головные боли и судороги. Усталость, апатия и помутнение сознания сопровождали "детей болота" во время таких длительных пустынных походов. Воевали они в таких кампаниях очень слабо, даже проявляя чудеса     стойкости и выносливости, а часть войска просто гибла от перегрева и солнечных ударов.
   К несчастью, за несколько дней до выступления войска, Смок был отозван к становищу синих  для выработки плана дальнейших действий, а его место в союзном  командовании временно занял 9-й, который не пользовался таким авторитетом у эрешкигальского руководства и не смог отсрочить предстоящую операцию. Войско медленно покатилось навстречу огнедышащим западным ветрам...
   Вторжение в непокорные области начиналось, как и все предыдущие операции, без каких-либо осложнений. Руководимые Келазем эрешкигальские воины разорили несколько мелких становищ, и под небольшим конвоем в сторону родовых земель был отправлен очередной отряд пленников. В таких незначительных карательных акциях свирепствовали обычно только картофелепоклонники, остальные же союзники не принимали активного участия - инанцам было тяжело уничтожать соплеменников, а синие, жестоко страдая от пустынного зноя, были вялы и неактивны. Несколько их воинов уже скончались от невыносимого зноя и были с честью похоронены в песчаных могилах.
   На похоронах Келазь, как искушенный оратор, долго говорил о великой жертве, о коварных инанцах и о борьбе за консолидацию, однако даже подобные пламенные речи не способны были заменить синим комфортный климат родных болот. 9-й, сам претерпевая немалые муки, с горечью и состраданием наблюдал за постоянно ухудшающимся состояние своих солдат. Часто ночной порой, когда раскаленный воздух чуть-чуть остывал, они вместе с 19-м совершали обход войска и молились о скорейшем прекращении похода.
   Между тем, союзническая армия уже вторую неделю продвигалась вглубь мятежных земель, не встречая серьезного сопротивления. Основные силы непокорных инанцев старательно избегали крупного сражения, заманивая Келазя вглубь территорий, изнуряя его войско партизанскими вылазками и мелкими стычками. Несколько десятков инанцев-коллаборационистов  уже дезертировали, состояние синих союзников все ухудшалось, и Келазь, теряя самообладание, метался с войском по безводной пустыне, мечтая о скорейшей встрече с неуловимым противником...
   И ожидаемое случилось -  нападение инанцев было ошеломляющим в своей внезапности и стремительности. Войско союзников, находящееся на марше, было атаковано во фланг в самый разгар полуденного зноя. Слишком поздно перепуганные разведчики ворвались под навес Келазя с донесением, слишком поздно он отдал приказ о построении в боевые порядки - мятежные инанцы ровным клином врубились в левый фланг союзников, еще больше смешав их боевые ряды, сея панику и смятение.
    Келазь, в ярости отшвырнув от себя оправдывающегося начальника разведки, угрожающе потрясая боевым цепом, рванул в самую гущу побоища. Его зычный рев, лишенный обычной ораторской витиеватости, ободрял деморализованных эрешкигальцев. Келазь взывал к спокойствию и собранности, его грозное орудие обагрилось первой кровью мятежников. Рядом с ним появился 9-й, который тоже пытался личным примером  воодушевить ряды синих, уже изрядно поредевшие в результате первого столкновения. Орудуя одновременно несколькими дубинами и копьями, 9-й плечом к плечу с Келазем гасил стремительный натиск инанского войска, и синие, несколько воспрянув духом, перешли к осмысленному сопротивлению. Авангард синих копейщиков вступил в жестокую схватку с атакующими, а под прикрытием копий остальные начали обстреливать нападающих из рогаток и пращей.
   Инанские же воины в союзном войске, как и предрекал Смок, видя такой оборот дела, просто разбежались, побросав оружие. Часть из них даже рванула в сторону нападающих, пополнив их ряды. Келазь выл от злобы, наблюдая за отступниками из самой гущи побоища и круша боевым цепом инанские головы. Рубящийся рядом 9-й не так явно выдавал свои чувства - он заранее знал, что коллаборационисты ненадежны, и доверять в тяжелую минуту им не следует. 9-й сознавал, что самое главное сейчас - не допустить паники, мгновенного разгрома, выиграть время для того, чтобы ошеломленные бойцы пришли в себя, перевести сражение в затяжную фазу - и этого они почти достигли...
   Вот уже и эрешкигальские воины оправились от первого потрясения, вот они тесно сомкнули ряды и ожесточенно сражаются, понимая, что пощады в случае поражения ждать не придется. Вот и синие, превозмогая боль и усталость последних дней, яростно рубятся с атакующими инанцами, которые, подобно волнам, накатываются на их строй, ощетинившийся копьями и пиками, осыпающий врага градом камней и металла. Вот и Келазь, весь испачканный своей и вражеской кровью, в окружении верных оруженосцев, неистово осыпает врага градом ударов, и трупы врагов падают к его ногам, подобно скошенным колосьям картофеля...
...Страшный удар вражеского топора пришелся на неприкрытую доспехом грудь 9-ого. Из раны обильно хлынул поток темной крови, и 9-й без чувств рухнул прямо на руки верного 19-ого. Тот, прижимая к себе раненного командира и одновременно орудуя копьем, расчищая дорогу, пробился к безопасному месту - огромному песчаному бархану. 19-й положил соплеменника на горячий песок и быстро-быстро зашептал, заговаривая кровавую рану, помогая ей затянуться:
                Сгусток черненький, сгусток маленький,
                Перешептываясь, переглядываясь,
                Перепрыгивая, перемигивая,
                Переделывая уже сделанное,
                Перепахивая уже вспаханное,
                Переписывая ненаписанное,
                Перекраивая ладно скроенное.
                А затворы все уже вздернуты,
                Облака уже заболочены,
                А кровати все окровавлены,
                Сгусток черненький, сгусток маленький...
                *     *     *
    И в данном случае, один-единственный тезис, положенный в фундамент монументального здания, способен выбить почву из-под ног многочисленных "филологов", "лингвистов", "семантологов"  и иже с ними. Это аксиома, осмысливавшаяся именитыми философами ХХ века, так и не осмелившимися сформулировать ее в том завершенном виде, который, по мере приближения к нему, начинал пугать пытливых исследователей радикальной новизной и глобальностью вытекающих последствий. Это тезис о существовании Языка, как "объективной реальности", совершенно независимой от человеческого сознания. Наиболее близко к осмыслению и пониманию данного положения подошел, конечно же, Хайдеггер, однако и он не нашел в себе достаточной дерзости, чтобы до конца следовать собственной логике и декларировать вышеприведенный постулат в его "чистом виде".
   Таким образом, постулируя существование Языка, как объективной реальности, мы, тем не менее, очень тесно соприкасаемся с теми положениями Хайдеггера о языке, которые впоследствии будут переосмыслены  нео-традиционалистами. Здесь мы имеем в виду прежде всего их предположение, согласно которому язык остается одной из последних связующих нитей между современным обществом и Традицией. Иными словами, даже в крайне искаженной и трансформированной форме нынешний язык является отголоском Языка - реальности, существующей вне человека и независимо от человека.
   Здесь нам необходимо разобраться с формулировками, дабы не путаться в терминологии и пояснить - в чем, на наш взгляд, разница между Языком и "языками".
   Язык - это объективная, "надчеловеческая" реальность, существующая вне человека, независимо от его сознания, жизнедеятельности и отношения с окружающей действительностью. Соответственно, "язык" - это трансформация или "проекция" вышеозначенной "надчеловеческой реальности", адаптируемая человеческим сознанием к конкретному историческому моменту.
   Следовательно, можно сделать вывод о том, что лингвистические изменения  "языка" вместе с этносом, окружающей средой, внешними условиями и т. д. никоим образом не свидетельствуют об изменении Языка, как "внечеловеческой реальности". Можно говорить лишь об изменении самих "носителей языка" и, соответственно, об изменении проекции данной реальности в их сознании, смене способа трансформации и т. п. Подытоживая отношение между Языком и языками, остановимся на следующем определении : существующий язык того или иного этноса есть оформленная в речевую форму способность данного этноса к постижению независимо существующей объективной реальности - Языка, а также - как следующий шаг -  попытка с помощью полученной проекции осмыслить окружающую действительность.
   Таким образом, нами уже выстраивается логическая цепочка очередности отношений человека (либо целого этноса) и Языка. Первое звено цепи есть проекция, трансформация, "пропускание" Языка через человеческое сознание, в результате чего образуется язык. При этом различные  способности к постижению и осмыслению Языка, естественно, порождают разные языки. Второе звено - это применение языка, как проекции объективной реальности, для постижения, преобразования, воздействия на антропозависимую действительность.
   Предвидя многочисленные возражения, аргументируемые тем, что "язык возникает лишь внутри некой территориальной группы, как средство общения составляющих ее индивидов", мы хотим отметить следующее:
   - существовали зафиксированные в истории этнические народности и группы (как правило, недолговечные), чьи способности к проецированию Языка не были развиты совсем;
   - язык никоим образом не является необходимым условием существования индивидов внутри какого-либо коллектива;
   - общение между индивидами - не единственное и далеко не главное предназначение языка, по крайней мере оно не являлось таковым в традиционном обществе.
   Еще один вопрос в связи с этим хотелось бы нам затронуть, а именно - "вопрос о праязыке". Чем  предстает для нас праязык в связи с вышеозначенными положениями об объективной реальности Языка?  Являются ли понятия Языка и праязыка тождественными или праязык - лишь наиболее ранний вариант "проекции нечеловеческой реальности"? Мы настаиваем на истинности второго варианта и осмеливаемся утверждать, что уже  сама по себе "речевая форма" языка - есть свидетельство его десакрализации и   вторичности относительно Языка. Облачение "объективной реальности" в форму звуков либо жестов говорит нам о "спроецированности", о материализации, о "приземлении". При этом также не вызывает сомнений, что праязык - это первичная, а следовательно, наиболее чистая речевая проекция, наименее искаженное преломление Языка, как такового.
   Говоря об историческом пути, на котором  процесс десакрализации языка, как осмысления объективной реальности, усиливался в своей необратимости, можно тезисно соотнести место и значимость языка в премодерне, модерне и постмодерне. 
   Соответственно, в премодерне нам представляется истинной картина существования  индивидуумов, в подавляющем большинстве владеющих так называемым "праязыком". Здесь существует один-единственный язык, который затрагивает все стороны жизнедеятельности человека, и этот язык - наиболее точная "калька" с "внечеловеческой реальности" Языка. В данном случае, в обществе, максимально приближенном к Традиции, не оформлены разграничения между "сакральным" и "профанным", само "профанное" еще только зарождается, приводя в своем дальнейшем развитии к модерну.
   В обществе модерна мы уже можем выделить существование сакральных языков, используемых для духовной стороны человеческого бытия (латынь, старогреческий, иврит, язык алхимии и т. д.) и профанных, иначе - экзотерических, языков, применяемых в быту и повседневной жизни. Несомненно, что сакральные языки являются более высокой ступенью в "проецировании" Языка, но они уже безвозвратно далеки от "праязыка" общества премодерна... Само наличие дифференциации языков для посвященных и непосвященных говорит о неумолимой деградации и неотвратимом удалении от Истока.
   И, наконец, в постмодерне процессы десакрализации достигают своего предела - сакральные языки исчезают полностью либо исчезает "сакральность" таких языков. Они заражаются "профанностью", вводятся в повседневный обиход и, сохраняя внешнюю оболочку, утрачивают сам смысл своего существования и свое предназначение.
   И все-таки хотелось бы предостеречь  от излишнего пессимизма тех, кто считает, что в своем нынешнем развитии общество достигло "постмодернистского апогея". Нам представляется, что наивысшая степень десакрализации проявится, в том числе, и в полной неспособности "проецировать", "калькировать", вступать во взаимодействие с объективной реальностью Языка. Таким образом, сейчас эта связь еще не утрачена, и тонкая ниточка, связывающая нас сквозь тьму столетий с первоначальной Традицией, не прервана.  Наш язык, даже в его нынешнем виде, - это отпечаток. А если существует отпечаток, то существует и то, что его оставило.
                *     *     *
   В западных и центральных областях Великой пустыни полуденный зной особенно нестерпим. Когда огромный раскаленный шар медленно ползет по черному небосклону, испепеляя и без того мертвое пространство безжалостными лучами, то камни трескаются от невыносимой температуры, а ржавое железо и куски асфальта плавятся на желтом огнедышащем песке. Сам же песок прогревается на несколько десятков метров вглубь и лишь ближе к вечеру немножко остывает, меняя свой цвет на грязновато-коричневый. Иногда, обезумев от невыносимого жара, пески начинают петь, издавая жалобные душераздирающие звуки. Чтобы умилостивить голосящий песок, местные инанцы приносят ему в жертву мелких диких животных-грызунов, закапывая их в крупные барханы или между корнями немногочисленных пустынных деревьев.
   Почти весь обратный путь 9-ого мучило пение песков. Он слышал его, даже когда пески молчали, даже сумрачным вечером, даже темной непроглядной ночью. Оно стояло в ушах тонким звенящим гулом, который накручивал нервы на тонкие иголки, пронзающие кожу и плоть. Пение выворачивало 9-му суставы, придавая его телу самые причудливые формы, лепя его заново, как безумный художник. Оно то подходило к 9-му, то отступало, забирая что-то, унося с собой, но и давая что-то взамен. И оно осталось с ним до конца его дней - и после возвращения в родное болото, и во время длительных предстоящих походов - время от времени пение инанских песков напоминало о себе. И даже спустя много-много лет, на смертном одре, вместе с потрескиванием сучьев в костре, 9-й ясно слышал жалобную песню раскаленных песков...
   Всю дорогу 9-ого сопровождал верный 19-й. Видя страдания командира, он крепко одной рукой удерживал его на носилках, не давая биться в горячке и тревожить кровавую рану в груди. В других руках 19-й держал покрывало из шкурок пустынных кабанчиков, которым и пытался закрыть раненого от прямых солнечных лучей.
   Иногда 9-й, казалось, приходил в себя. Он переставал корчиться на носилках, жестом приказывал 19-му нагнуть пониже уши и начинал беседовать с ним тихим всхлипывающим голосом: 
   - Как ты думаешь,- протяжно говорил 9-й, пристально глядя в глаз оруженосца,- вот, например, вещи и предметы, которые мы создаем... Остается ли в них некая часть нас?
   19-й, который, как и подобает хранителю слова, производил только стихи, понимал вопрос по-своему и отвечал соответственно своим представлениям о нем:
   - Я бы не смел утверждать, что мы что-то создаем в этом мире, - он опасливо глядел на командира, пытаясь тонкой ниточкой разговора удержать того от впадения в беспамятство, - мы лишь проводники, вещатели, и через нас говорят другие, совсем другие...
   - Нет, я говорю не об этом, - морщился 9-й, перебивая собеседника, - вот, например, покрывало, которое ты держишь надо мной... Или копье у идущего рядом воина, или его одежда... Содержат ли они нечто от "создателя" - того, кто их сотворил?  Иначе, почему же так говорят - "вложил душу в свою работу"?
   - Это выражение метафористично, и не следует трактовать его буквально, смешивая в одном котле "высокое" и "низкое" - душу и форму.  Причем форма есть в таком случае ни что иное, как бренная оболочка. Бесспорно, душа творца вкладывается только в те вещи, которые нельзя потрогать руками, и которые не опускаются до принятия какой-либо материальной формы. Это стихи хранителей, заклинания, священные ритуалы... Но кто же в таком случае творец? - 19-й кидал пронзительный взгляд на раненого, - Уж никак не мы с тобой, а некто гораздо выше - тот, кто и сам не опустится до принятия грубой телесной оболочки.
   Убежденный в неоспоримости своих аргументов, 19-й бодро шагал рядом с носилками, а слабеющий 9-й продолжал возражать тихо, но твердо:
   - Видишь ли, лишая творца права вкладывать некую часть себя в нечто, способное принять физическую форму, ты, таким образом, сам накладываешь на него определенные ограничения. Ты ограничиваешь  творца в способности к частичной материализации, тем самым оставляя в его компетенции только Трансцендентное. Настоящий творец способен проявлять себя как в трансценденте, так и в материи, понимаешь? И его компетенция не должна быть ограничена ничем...
    - Что касается того творца, который моими устами вещает во время ритуала - тут я, пожалуй, еще могу с тобой согласиться, - 19-й с тревогой замечал, что лоб 9-ого бледнеет и покрывается испариной; оруженосец говорил быстро-быстро, чтобы командир не терял сути разговора и не впадал в забытье, - Но твоя теория плоха тем, что автоматически предполагает огромное количество каких- то мелких, ничтожных творцов, каждый из которых хоть что-то да творит - копье, одежду, пещеру, доспехи... Что же - все они вкладывают часть себя в создаваемые предметы?
   - Несомненно, - хрипел 9-й, - несомненно, некие свои эманации, флюиды, которые мы пока еще не можем ни понять, ни постичь... Они вкладывают их в творимые вещи... Несомненно... Я верю, что когда-нибудь мы все поймем и узнаем, как знали древние...
   Он закатывал глаза и проваливался в дурманящий плен мелодий поющих песков. А остатки союзного войска медленно ползли по завоеванной пустыне в сторону родного болота.
                *     *     *

 
И тогда
           Один из них - некоторых,
Может бывших, может плывших,
           Может переформированных,
           Переоформленных, перефразируемых,
Спущенных с волшебной горки
           Кубарем, кувырком, колышком, колоском,
Склеенных клейкой лентою,
Скованных оковами, скрученных кручиною,
           Приопущенных, приосаненных, приободренных, приноровленных
           К обстоятельствам, обязательствам, относительствам, отразительствам,
Поднятых ветками древа срединного
            К темному пятнышку, погребу светлому,
К солнышку тусклому бежевой комнаты,
            К сломанной ветке слоеного сумрака,
Зареву дня тишины невнимательной,
            Неосязательной, необязательной, неограниченной, необналиченной,
Верной, как залитый пол ванной комнаты,
Снежной, как сон, на колени приподнятый,
Рваной, как стебель вчерашний нескошенный,
Стебель нескошенный - голос неспрошенный,
            Неслышимый, невидимый, негаданный, незнаемый,
            Спеленутый и свернутый, застигнутый врасплох,
            Летящей паутинкою, весеннею проталиной,
            Рассыпанные бусинки - плетенный узелок.
 Просыпанные бусинки - пророщенные зернышки,
Остатком невесомости, как траурной каймой,
Скользящим вниз по радуге звенящим белым перышком,
Придавленный обломками плиты невидимой.
             Неслышимой, незнаемой, нетронутой, непойманной,
             Невстреченной, несвеченной, неподнятой, непонятой
Ими - теми.
             Отголосками
             Обстоятельствами, отражательствами, относительствами,
Один из тех -
              Которых
И
Некоторых.
                *     *     *
   Смоку стоило огромного труда склонить руководство альянса к  завоевательному походу на Север. Покорив и подчинив себе целиком болотные и пустынные земли, военные вожди синих и эрешкигальцев были, скорее, настроены к длительному "почиванию на лаврах" и "перевариванию" обширных кусков захваченной территории.               
   Келазь и его окружение, удовлетворив свое воинское тщеславие, захватив богатые трофеи и обратив в "картофельных рабов" огромное количество враждебных инанцев, не были расположены к очередной серьезной военной кампании. Для них гораздо приятнее было пользоваться в оккупированных землях всеми преимуществами победителей, проводя дни в пиршествах и развлечениях, ограничивая военные действия лишь мелкими карательными походами на изредка бунтующие поселения. Между тем, на захваченных территориях эрешкегальцы как-то стихийно начали проводить повсеместную политику уничтожения инанского населения. Нельзя сказать, что это было спланировано либо каким-то образом направлялось или контролировалось "сверху", все получалось как-то само собой... Инанцы гибли от рук своих распоясавшихся "племенных родственников", которых никто особо и не останавливал.  Причем этнические чистки, первоначально начавшись на некогда мятежных землях, постепенно перекинулись и на те инанские территории, которые всегда были лояльны Келазю и синим. Беззащитные поселяне гибли один за другим, и лишь изредка отваживались на безнадежное сопротивление.
    В конце концов, вести о проводимом геноциде докатились до Смока и заставили его просить Келазя  взять под контроль ситуацию с его кровожадными соплеменниками. Гуманный Смок, которому бессмысленное уничтожение инанцев было глубоко неприятно, кроме всего прочего опасался возможных бунтов и восстаний, спровоцированных столь жестоким обращением с местным населением. А Смока, который лелеял глобальные стратегические планы военных действий, перспектива восстаний и "партизанщины"  в своем глубоком тылу отнюдь не радовала. Келазь на словах пообещал "взять ситуацию  под контроль", однако в действительности дальше благих заверений и показательного наказания двух эрешкигальских мародеров дело не пошло. Истребление инанцев потихоньку продолжалось при пассивном попустительстве эрешкигальских вождей, а у Смока, к сожалению, не было достаточных рычагов влияния на Келазя, дабы исправить ситуацию.
   Что же касается племени синих, то оно никогда не отличалось воинственностью, традиционно ограничивая свои боевые действия обороной родного болота. Синие вождь и жрецы с удовольствием слушали речи Смока о завоевательном походе и величии Империи, согласно кивали чешуйчатыми подбородками, однако воспринимали все это как заклинания хранителей слова или сказки о минувших эпохах. Им было приятно и интересно послушать красочные рассказы, однако предпринимать какие-то ощутимые усилия, готовить военную экспедицию,  предоставлять солдат и провиант они не собирались. Смок совершенно отчаялся взывать к улыбающимся жрецам синих, которые не спешили готовиться к покорению отдаленных земель, а предпочитали слушать рассказы об их покорении. Жрецы надеялись на всепобеждающую силу слова, которое обязательно станет явью само по себе.
   Потеряв надежду найти понимание у союзной аристократии, убедившись в ее невосприимчивости  к стратегическому мышлению полководца-практика, Смок начал агитацию в низовом звене союзных племен - среди солдат, ремесленников и крестьян. Здесь его речи о грядущих успехах, завоеваниях и воинской славе нашли своего благодарного слушателя. Не только многочисленные авантюристы и искатели приключений изъявили желание пополнить ряды Экспедиционного Корпуса, немало охотников и землепашцев решило променять труд крестьянина на опасное военное ремесло. Особенным успехом агитация Смока пользовалась в инанских землях. Истребляемые и угнетаемые, инанцы видели в рекрутизации спасение от неминуемого уничтожения и десятками вливались в Корпус.
   Первоначально это вызвало резкое неприятие у Келазя и других эрешкигальских вождей. Военная верхушка победившего племени была крайне недовольна тем, что покоренные инанцы получают оружие на вполне легальных основаниях. Их раздражение особенно усилилось после бегства с плантаций нескольких "картофельных  рабов", которые без установления личностей на скорую руку были приняты в Корпус.      
   Намечающийся конфликт с союзниками был пресечен Смоком, который на Большом костре во время торжественного совета племен оговорил и подтвердил условия, согласно которым синие и эрешкигальцы предоставляли в его распоряжение своих воинов. Достигнутая договоренность предполагала, что все завоеванные Корпусом Смока земли и племена попадают в вассальную зависимость от синих и эрешкигальцев, платят им дань, признают их владычество и покровительство. Келазь был полностью удовлетворен заключенным соглашением и даже предоставил Смоку еще несколько десятков "картофельных пленников". На самом деле хитрый вождь просто спихнул в Корпус наиболее изможденных и бесполезных работников, малопригодных для культивации растительного бога. При этом практичный Келазь был уверен, что совершил крайне выгодную беспроигрышную сделку, ибо удача Смока сулила ему огромные земли и богатства, а неудача - лишь потерю нескольких сотен изнуренных инанцев да пару-тройку десятков солдат своего племени. Большинство же синих восприняли договор со Смоком без всякого энтузиазма и радостного предвкушения добычи. Они нисколько не сомневались в военном таланте Смока-полководца, но крайне смутно представляли себе имперскую политику доминирования на покоренных землях. И самое главное - синие не понимали необходимости покорения соседних племен, и захвата близлежащих земель. Тем не менее, несколько синих воинов из чувства привязанности к своему командиру решили примкнуть к Экспедиционному Корпусу. В основном это были выжившие участники "инанского похода", которых  сплотило боевое братство и привязанность к Смоку. В числе этих синих, готовых идти до конца за Смоком, был и хранитель слова 19-й.
   Таким образом, Корпус вскоре был окончательно сформирован. Более семидесяти процентов подразделения составляли инанцы, синих и эрешкигальцев было немного. Во главе войска стоял Смок, у которого было два заместителя. Синих на высшем уровне управления Корпусом представлял 19-й, эрешкигальцев - молодой воин Офта . Инанцы в органах управления представлены не были.
   Темной ночью, когда за тучами пепла не видно ни солнца, ни звезд, ни лун, Корпус Смока двинулся в свой Северный поход...
                *     *     *
   "Материализация страха" есть психологический прием, многократно использующийся каждым в течение жизни. Его применение, однако, не всегда приводит к тем результатам, которые сознательно или подсознательно ожидаются индивидуумом.  Обращение к подобному приему "материализации" способно как минимизировать воздействие страха на собственный внутренний мир, так и многократно усилить это воздействие, что зачастую приводит к пагубным последствиям. Необходимо отметить, что способ "материализации" совершенно невозможен "сам в себе", он требует взаимодействия внутренних состояний как минимум двух человек, и, следовательно, представляется явлением, родственным, например, коллективному психозу или массовой апатии.
   Способ материализации страха, используемый для преодоления такового, основан прежде всего на "облекании" в ощутимую, практически телесную форму собственного страха, который до этого существовал лишь во внутреннем мире данного человека, не имея четких форм и характеристик. Как многократно подтверждали авторитетные исследования и опыты, наиболее разрушительное воздействие на состояние конкретного человека оказывают его личные, индивидуальные страхи, переживания и волнения, то есть то, что впоследствии станет известно под термином "личностный страх" или "индивидуальная фобия". Подобные фобии настолько уникальны для каждого индивидуума, что постороннему крайне сложно их даже осмыслить, а тем более сделать попытку некой "классификации". Естественно, что именно "личностная фобия" более разрушительна для психики конкретного индивидуума, так как ее действие имеет выборочный, точечный характер, бьющий в самую незащищенную и наиболее чувствительную область внутреннего мира человека. В этом отношении воздействие неких "массовых страхов" не столь губительно, ибо их влияние носит гораздо более усредненный и поверхностный характер. Следовательно, можно отметить, что "личностный страх" имеет в себе гораздо более "качественных" составляющих, а "массовая фобия" - количественных.
   Именно "неосмысливаемость" "личностной фобии" за пределами внутреннего мира конкретной личности и является главной причиной возможности материализации страха для его преодоления. Естественно, что облекая и материализуя в форму слов свои переживания, не вызывающие страха у окружающих, конкретный индивид незамедлительно оказывается в плену построенной им же иллюзии. Эта примитивная иллюзия, в которую так хочет верить преследуемый "личностной фобией" (и многим это действительно удается) имеет в себе несколько составляющих.  Главными из этих составляющих являются убежденность в возможности выразить в форме слов собственную фобию и совершенно ложное и необъективное заключение о несостоятельности собственного страха, сделанное по причине отсутствия "реакции на фобию" со стороны окружающего мира. Как ни парадоксально, но попадая под власть этой иллюзии, многим действительно удается победить свой личностный страх, убедить себя в его малозначимости и даже абсурдности. Особенно легко подобные психологические метаморфозы удаются у слабохарактерных индивидуумов, чувствительных к чужому мнению, влиянию, легко под него попадающие и им руководствующиеся. Для таких индивидуумов отсутствие "реакции на страх" вне собственного мира является своеобразным руководством к действию, опираясь на которое, они со временем преодолевают "личностную фобию". Для разносторонних людей с богатым внутренним миром, а также для эгоцентричных людей, критически воспринимающих чужое мнение, подобное "преодоление" представляется маловероятным; крайне маловероятно и подсознательное использование ими приема "материализации фобии".
   Почему же при неосознанном обращении человека к такому приему, как "материализация страха", мы говорим о вере в созданную им же иллюзию? Во-первых, убежденность или хотя бы смутная надежда на возможность "словесной передачи" собственного личностного страха второму лицу совершенно безосновательна. Во-вторых, отсутствие "реакции на страх" у постороннего индивидуума, даже если предположить возможность осмысления им "личностной фобии", никоим образом не свидетельствует о ее "незначимости" для первого индивидуума. И если первый индивидуум по отсутствию реакции у второго приходит к выводу о несостоятельности собственной фобии, то этот вывод кроме всего прочего свидетельствует о низкой самооценке, повышенной зависимости от чужого мнения и инфантильности.
  Однако особый интерес для нас представляет тот редкий случай, когда "словесная проекция" "личностной фобии" одного человека все-таки находит некий отклик во внутреннем мире других индивидуумов. Подобные случаи довольно редки, но все-таки они имеют место; и мы уверены, что так называемы "массовые психозы" в большинстве случаев представляют собой явление подобной природы. Наличие таковых психозов ни в коей мере не опровергает выдвинутый ранее тезис о глубокой индивидуальности личностной фобии. Просто здесь мы имеем дело с "количественной стороной" "индивидуальной фобии". Объяснить природу существования подобного феномена можно с помощью уже затрагиваемой нами терминологии "словесной проекционности".
   Итак, в случае так называемого "массового психоза" мы имеем место с тем редким явлением, когда у группы индивидуумов одновременно происходит совпадение "словесной  проекции" собственной "личностной фобии". Другими словами, это тот случай, когда "облекание" в словесную форму "индивидуального страха" каждого конкретного индивидуума приводит к одному и тому же результату. Однако это совпадение обусловлено прежде всего тем, что единичное "словесное выражение" чьей-то "личностной фобии" затрагивает некие чувствительные, потаенные стороны внутреннего мира каждого конкретного человека. То есть, внутри каждого индивидуума в этом случае происходят глубоко личные, только ему одному объяснимые метаморфозы, однако внешние выражения причины этих процессов совпадают для большого числа людей, и представляют собой собственно неуклюжую словесную форму чьей-то "личностной фобии", вброшенную в этот коллектив. Опасность подобных явлений состоит прежде всего в так называемом процессе "резонирования" страха, который заключается в его лавинообразном нарастании. Это нарастание в свою очередь возможно и крайне вероятно, поскольку имеет место "проекционное совпадение" "индивидуального страха" каждого члена коллектива или даже некоего ограниченного социума. Распознавание подобной "словесной проекции" и ее применение для различных категорий коллективов и замкнутых групп представляется крайне перспективным направлением в искусстве управления и манипулирования массами.
                *     *     *
      Сведения о народностях, населяющих территории к северу от  Большего болота, были скудны и противоречивы. Рассказы синих охотников сообщали о неких разрозненных племенах, кочующих на твердых землях между болотом и Великой рекой. Впрочем, синие сталкивались с ними всего несколько раз, эти встречи носили, скорее, случайный характер и были очень редки. По крайней мере, никто из племени не мог определенно сказать, когда в последний раз он видел северян, и что они из себя представляют.
   Народы пустыни - инанцы и эрешкигальцы - вообще не имели никакого представления о северных непустынных землях со своим коренным населением. Согласно инано-эрешкигальскому мировосприятию, вся поверхность планеты делилась на две равные части - пустыню и болото. С иноплеменниками, за исключением синих, они никогда не сталкивались, хотя и подозревали о наличии таковых.
    Таким образом, двигаясь строго на север, Экспедиционный Корпус Смока вступал в пределы terra incognita, неведомых земель с неизвестными племенами и этносами. Впрочем, Смок полагал, что расстояние от северных границ болота до Великой реки не очень велико, раз он смог несколько лет назад преодолеть его, будучи раненым и изможденным. По предположению Смока, эти земли представляют собой довольно узкую полоску твердой земли - либо вообще необитаемую, либо освоенную племенами, кочующими вдоль берега и не углубляющимися в южном направлении.   
   На протяжении первых двух недель похода все участники экспедиции ощущали постоянное снижение температуры окружающей среды. В связи с этим молодой Офта как-то заметил, что "болото постепенно остывает". Болотные кочки и холмики стояли припорошенные инеем, почва под ногами за ночь подмерзала и, оттаявши к полудню, отвратительно чавкала грязной жижей под ногами путешествующих. Изредка выпадал иней, а один раз даже пошел грязно-оранжевый снег. Впрочем, такой прохладный климат не оказывал негативного влияния на здоровье Смока и его армии, а, скорее, наоборот - бодрил и не давал расслабляться.
   На семнадцатый день похода авангард Корпуса сообщил о достижении твердых земель и об обнаружении аборигенов. Туземцы небольшой группой ловили болотного опоссума в мелкой прибрежной трясине. К несчастью, этот корпусный отряд разведчиков возглавлял молодой и горячий эрешкигалец, мечтающий о войнах, сражениях и уже порядком уставший от длительного путешествия. Едва обнаружив аборигенов, он немедленно, не попытавшись вступить в переговоры, отдал приказ об уничтожении "дикарей". С боевым кличем эрешкигальские воины кинулись на местных рыболовов и, прежде чем те успели опомниться, вырезали большую их часть. Всего погибло около двадцати аборигенов, нескольким удалось убежать. Пленников не было - были только трупы. Осмотр тел показал, что туземцы ни по внешнему, ни по внутреннему строению не похожи на синих и на жителей пустыни. Однако по заверениям воинов авангардного отряда, во время избиения аборигены выкрикивали слова на понятном языке, по всей видимости, близком к инано-эрешкигальскому.
   Смок был очень недоволен. Командир отряда, несмотря на протесты и заступничество Офты, был разжалован и отправлен в обоз. Перед Корпусом замаячила реальная перспектива пробиваться к Большой реке с боями, преодолевая сопротивление местного населения. Опасения Смока подтвердились этим же днем, когда основные силы экспедиции вышли на границы Большого болота. Едва корпус в своем походном порядке достиг твердой земли, припорошенной кристалликами соленого инея, как был обстрелян из луков и пращей. Противник скрывался за огромными черными валунами, идеально приспособленными для обороны. Воины Корпуса находились на открытой местности, тогда как неприятель был надежно защищен не только от оружия, но и от любопытных глаз. Прежде чем Смок оценил опасность, несколько десятков бойцов были ранены, и даже 19-й получил касательную рану в области спинного хрящика. Кое-как прикрываясь от града стрел и камней камышовыми щитами, Смок повел свое войско в атаку на укрепленные береговые валуны.
   Такая "разведка боем" дорого обошлась Корпусу. Прежде чем воины Смока добрались до неприятеля, более сотни распластанных тел остались лежать в темно-багровой грязи, истыканные стрелами с ярким оперением или придавленные тяжелыми булыжниками. Но когда бойцы наконец-то достигли неприятеля, то ярость и жажда мести удесятеряли их натиск, тем более, что в ближнем бою туземцы оказались не сильны. Даже не очень воинственные синие солдаты в рукопашной схватке легко побеждали аборигенов, а Смок и его окружение, размахивая окровавленными тесаками, валили врагов десятками. Молодой Офта, размахивая боевым цепом, вырубал в гуще неприятеля целые просеки, а 19-й с перебинтованным хрящиком расчетливо и хладнокровно пронзал одного туземца за другим копьем с урановым наконечником.
   Избиение длилось около двух часов. Огромное количество аборигенов было уничтожено, несколько сотен взято в плен. В целях устрашения местного населения инанцы и эрешкигальцы сложили огромную пирамиду из тел погибших туземцев, вершина которой сливалась с пепельной мглой черного неба.
                *     *     *
Одним из наиболее распространенных коллективных мифов, проявляющихся в сознании того или иного этноса, связанного определенной исторической памятью, является так называемый синдром "героизации предка". Проявление данного синдрома можно проследить как в глобальном общечеловеческом контексте, так и в более локальных условиях, соответствующих нации, племенной группе или даже отдельной семье. По всей видимости, данный атрибут  человеческой общности является универсальным, существующим объективно, независимо от исторических реалий, антропологических особенностей этноса либо географических условий его проживания.
   На заре развития человечества первым признаком проявляющегося синдрома стало религиозно-мифологическое возведение  родословной той или иной этно-племенной группы к божественному либо героическому предку, кардинально отличающемуся от ныне существующих потомков как в физическом, так и в духовно-интеллектуальном плане. Более поздним проявлением синдрома "героизации предка" предка стало упорное "встраивание" этого мифа в научную картину биологической антропологии и прочих так называемых "естественных дисциплин". Несмотря на объективно прослеживаемую картину существования первобытного человеческого общества, наглядно доказывающую всю его неприглядность и непривлекательность, классическим естествознанием были приняты за аксиому совершенно невероятные, квазигероические аспекты его бытия. До наших дней продолжают культивироваться абсолютно абсурдные мифы об отважных охотниках на мамонтов и носорогов, охотно подхваченные популяризаторами от художественного романа и кинематографа. Это происходит вопреки очевидной исторической и антропологической логике, а также огромному количеству сохранившихся вещественных доказательств, наглядно показывающих, что изучаемые наукой первобытные человекоподобные существа вели преимущественно ночной образ жизни, питаясь, в основном, падалью и растительной пищей. Лишь в период самого позднего палеолита в культуре так называемых протолюдей начинает появляться какое-то подобие примитивной охоты - ловля птиц, зайцев и прочих мелких зверьков. Разумеется, ни о каких охотниках на мамонтов, динозавров и речи идти не может. Однако коллективный синдром не позволяет современному обществу смириться с такой неприглядной стороной быта своих навязанных наукой пращуров, а посему их жизнь всячески облагораживается и героизируется.
   Еще более частным проявлением вышеупомянутого синдрома является охватившая большую часть современного населения тяга к составлению собственного генеалогического древа, которое при этом формируется из абсолютно фантастических предков. Главной особенностью такого рода "предков" является их практически стопроцентное благородное происхождение и весьма заметные следы, оставленные в отечественной истории. Судя по таким родословным, более 95 процентов населения являются исключительно выходцами из дворянских семей, а немногочисленные потомки купцов и деревенских старост смотрятся на их фоне как полные отщепенцы и неудачники. Что же касается крепостных крестьян и пролетариев, то они в подобных родословных отсутствуют, поскольку, видимо, не оставили никакого потомства. При этом необходимо отметить, что целью прояснения своего генеалогического древа ни в коем случае не является попытка определить свое истинное происхождение, а лишь "облагородить" его в глазах общества и своих собственных.   
   Что же касается появления семейных легенд, наделяющих пращуров теми или иными квазигероическими чертами, то подобные легенды начинают формироваться, как правило, в отношении собственных прадедов/прабабушек, как наиболее близкого, но при этом уже исчезнувшего родственного колена. Таким образом, частные, локальные героические мифы отдельных родственных групп и кланов, сливаясь, превращаются в масштабах страны или этноса в довлеющий над обществом глобальный миф, обусловленный указанным синдромом.
                *     *     *
   Мутные, ярко-багровые воды Большой реки приносили холод. Пронизывающий, морозный ветер побережья заносил Экспедиционный Корпус жгучими, шероховатыми крупинками нетаявшего инея. Берега реки покрывала толстая корка грязного льда, однако быстрое течение не позволяло морозной стуже сковать воды своей могучей хваткой. Иногда течение прибивало к берегу огромные айсберги, в монолитные глыбы которых были вморожены землисто-пепельные куски обуглившегося шлака или вулканической породы. Замечая подобные вкрапления в ледяных гигантах, Смок неизбежно вспоминал о родной земле скалистых гор и запекшейся лавы, и тогда тонкая пелена светлой грусти обволакивала суровое лицо полководца. Корпус готовился к переправе.
   Несколько сотен пленных эфалидов строили шестнадцать огромных плотов, которые должны были переправить войско ни противоположный берег. Язык эфалидов был довольно близок к инанскому, и поэтому у командования не возникало проблем в общении с пленными. Сведения об этом племени поле долгих допросов, иногда сопровождающихся пытками, были кратко изложены и представлены Смоку в форме устного доклада. Так командир корпуса узнал, что эфалиды уже несколько десятилетий кочуют вдоль побережья Большой реки в западном направлении. Племя является довольно разобщенным, и его многочисленные кланы и группы редко пересекаются и объединяются для совместной деятельности, хотя и поддерживают определенное общение через гонцов и посыльных. Разгромленный Смоком клан представлял собой довольно малочисленную группу сектантов, некогда отколовшейся от другой, более крупной религиозной группы.
    Пленные эфалиды верили, что нынешний мир находится в состоянии глубокого упадка и деградации. Согласно их представлениям, морально-этические ценности современного общества оказались полностью разрушенными, а бытие утратило всякий смысл. Подобный кризис и деградация явились закономерным этапом развития Вселенной, противостоять которому способны лишь сверх-эфалиды, к коим сектанты себя и причисляли. Определив, что общество не способно преодолеть и победить деградацию и упадок коллективно, они пытались бороться с "темным безвременьем" индивидуально, видя определенное спасение в "правильном" поведении и многочасовых медитациях. Под правильным поведением сектанты подразумевали возврат к кочевому образу жизни и "исконным промыслам" - охоте и рыболовству. Старательно копируя способы охоты и рыбалки своих далеких пращуров, и проводя долгие часы в мыслительных упражнениях, эфалиды верили в возможный выход "за пределы порочного круга современности". Появление Смока с его корпусом некоторые из них восприняли даже с определенным энтузиазмом, видя в захватнических планах возвращение некогда утраченного и скрытого смысла бытия. Таких эфалидов Смок лично пообещал ввести в состав своей армии после строительства плотов. Всем остальным пленным после выполнения работ была обещана свобода - так Смок в очередной раз проявил себя гуманным и незлопамятным воином. Вообще, сектанты-эфалиды производили впечатление неагрессивных и довольно симпатичных существ, хотя и со странностями, но довольно милых. Во время совместного строительства с ними подружились даже многие грубые и кровожадные эрешкигальцы. И даже раненный эфалидами 19-й проникся к ним искренней симпатией, тем более, что его рана в области спинного хрящика уже почти полностью затянулась.
   Работы по строительству огромных плотов затянулись почти на две недели. Все это время температура окружающего воздуха постоянно опускалась. Однако, несмотря на холод и плохую видимость, работы ни на миг не прекращались даже темными жутковатыми ночами, когда мрачные ревущие волны обдавали войско и пленных обжигающе-холодными брызгами и крупной ледяной крошкой. Руководил строительством 19-й, который уже имел определенный опыт работы с древесиной, заключающийся в плетении корзин и изготовлении других изделий из пористого дерева. Довольно часто, чтобы приободрить своих подчиненных, 19-й поднимался на огромную базальтовую глыбу, стоявшую на берегу, и, окидывая взором огромную строительную площадку, с пафосом декламировал:
            Кривым обрывком свастики,
                замерзшим зимним солнышком,
            Подстреленною птицею,
                как траурной каймой
            Просыпанные бусинки -
                посеянные зернышки
            Снежинки с неба падали
                той  ядерной зимой.
            Величественно-вольная,
                призывно-неизбежная,
            Застывшая в кристаллике
                вчерашней суеты,
            Глобально-обновленная,
                навеки черноснежная, 
            Неотвратимо-вечная
                паришь над миром ты.
            Отбиты все баталии,
                иссякли все усилия,
            И мягкость безмятежности
                впускает пустоту,
            Отрезаны реалии,
                идейная идиллия
            Беспечно обеспечила
                и честь, и чистоту.
Обычно, после каждого выступления 19-ого, эфалиды надолго откладывали в сторону инструмент и шумными возгласами выказывали свое одобрение, а потом с утроенной энергией снова приступали к работе.
                *     *     *
   Невероятное распространение и популярность такого южного, практически тропического овоща, коим является картофель, в такой северной стране, как Россия, имеет свои скрытые и отнюдь не очевидные причины. Эти причины не имеют ничего общего с приземлено-бытовыми объяснениями, краеугольным камнем которых являются дешевизна, неприхотливость и высокие питательные свойства данного растения. Будь картофель даже трижды питательнее и калорийнее, на основании лишь этого совершенно невозможно объяснить ту "картофельную истерию", которой было охвачено советское, а позже и российское, общество. В данном обществе процессы культивации, сбора и хранения этого овоща были возведены в определенный культ, строгие обряды и ритуалы которого сохранялись неизменными на протяжении десятилетий и мало зависели от изгибов официальной идеологии, а также внешней и внутренней политики государства. (Здесь, правда, есть свои исключения, которых мы обязательно коснемся, и которые будут рассмотрены ниже). Ежегодно в СССР "картофельная истерия" достигала своего апогея в конце августа - начале сентября, когда в процесс сбора картофеля вовлекалось практически все население страны. Причем вовлечение происходило как на добровольной основе, за счет предварительной раздачи земельных наделов, а для городских жителей - дачных участков, так и в принудительном порядке. Под принудительным приобщением к сбору данных овощей мы имеем ввиду отправку практически всех армейских подразделений на картофельные поля, в результате чего обороноспособность страны в указанный временной период приближалась к нулю. Кроме этого, не будем забывать, что "на картошку" бросали не только армию - практически все слои населения, от школьников до партийной номенклатуры были вовлечены в данный процесс.
   Выживание и благосостояние среднестатистической советской семьи напрямую зависело от урожая картофеля. Основным стратегическим запасом и основной пищей жителей страны оставался и остается до сих пор именно этот овощ из семейства пасленовых. С его внедрением в российскую действительность и в отечественный менталитет были почти полностью вытеснены и забыты исконно русские культуры, особенно воспетая в народных сказках репа, которая не смогла сопротивляться агрессивной экспансии заморского растения. Многолетнее (начиная со времен Екатерины), насильственное внедрение "картофельного культа" в отечественную действительность в конце двадцатого века достигло своего апогея - практически каждый гражданин  государства был приобщен к возделыванию данной культуры, и жизнь каждого напрямую зависела от урожая картофеля в текущем году.
   За этим явлением глобального "картофелепоклонения в масштабах государства" стоят отнюдь не материальные и не экономические причины. Мы позволим себе утверждать, что культ картофеля, внедренный в России и СССР, является перенесенным на отечественную почву древним языческим культом, распространенным в исчезнувших государствах Южной и Центральной Америки, особенно в государстве ацтеков. Как известно, ацтеки являлись одним из наиболее высокоразвитых и кровожадных племен американского континента. Их оргиастические обряды неизменно сопровождались обильными человеческими жертвоприношениями, причем ритуал ацтеков требовал максимально кровавых и мучительных пыток, в ходе которых жертвам вырезали внутренние органы (сердце), сдирали кожу, насаживали на кол - и все это на глазах многотысячных толп, в сопровождении экстатических песен и танцев. Среди множества ацтекских богов, наибольшего поклонения и самых многочисленных жертвоприношений удостаивались Кетсалькоатль, бог своеобразной ацтекской науки, и его брат Тескатлипока, ужасный бог войны, мщения и смерти. Именно Тескатлипока, согласно представлениям ацтеков, подарил людям "волшебный плод" - американский картофель, который необходимо было культивировать, употреблять в пищу и при этом вечно славить грозного бога. Согласно той же легенде, его брат Кетсалькоатль принес на землю другое растение - маис, то есть кукурузу. Среди ацтекского жречества несколько столетий продолжалось скрытое противостояние приверженцев культа каждого из братьев-богов. В конце концов, победу одержали сторонники Кетсалькоатля - именно он был признан "верховным богом" ацтеков, а принесенный им маис объявлен "бесконечно щедрым небесным даром", подлежащим всеобщей культивации. Правда, Тескатлипока тоже не был забыт - ему на всякий случай, по старой памяти также приносились человеческие жертвы, и возносились похвалы за "дар картофеля", но с популярностью Кетсалькоатля он тягаться уже никак не мог.
   В связи с этим, пришествие испанских конкистадоров и гибель центральноамериканской империи представлялись ацтекским жрецам неизбежным возмездием разгневанного Тескатлипоки, от которого они отвернулись. Для них было очевидно, что мягкий, неагрессивный Кетсалькоатль не смог противостоять грозным заморским завоевателям. Поэтому уцелевшие ацтекские жрецы, понимая, что уже не способны победить врага в реальной войне, попытались сделать то единственное, что могли предпринять в такой ситуации - заставить пришлых европейцев принять своего Тескатлипоку через дарованный им "волшебный плод". Именно стараниями последователей кровавого культа Тескатлипоки картофель попал к испанцам, а потом распространился по всей Европе. Как ни печально, но наибольший успех по внедрению культа картофеля, а, соответственно, и ацтекского бога смерти, был достигнут именно в России.
   Здесь необходимо отметить, что уже сам по себе процесс сбора картофеля является неким символическим действом, определенным ритуалом некромагии. В данном случае выкапывание корнеплода представляет собой ритуальный символ разрывания могилы, а непосредственное плодоизвлечение - символ поднятия мертвого тела наверх. Дальнейшие действия по хранению и поеданию корнеплода также символизируют определенные обряды некромагии. Весьма характерно, что картофель - единственный овощ, для сбора которого необходимо опускать руки в землю, пачкая и загрязняя их, ибо для извлечения всех остальных корнеплодов вполне достаточно приложить усилия к его надземной части, то есть ботве. И совершенно неслучайно, что к этому черному, и в прямом и переносном смысле, делу было привлечено все население России - и лишь единицы знали или догадывались об истинном смысле происходящего.
   Одним из таких "знающих" был и Н.С.Хрущев. Поставивший себе целью искоренить темный культ Тескатлипоки, советский генсек, тем не менее, сам загнал себя в узкие рамки ацтекской мифологии. Доподлинно неизвестно, являлся ли сам Хрущев последователем культа Кетсалькоатля либо просто считал подобное древнее противостояние наиболее действенной формой борьбы с "культом картофеля", но все предпринятые им действия по принципу "клин клином" оказались совершенно безрезультатными. Все прекрасно помнят массовую хрущевскую кампанию по внедрению и культивации на отечественных полях кукурузы (маиса) - дара Кетсалькоатля. К сожалению, знающий истинное положение дел генсек не нашел в себе силы искоренить кровавый ацтекский культ Тескатлипоки сам по себе, просто прекратив культивацию картофеля. Вместо этого, он решил противопоставить ему другой, более мягкий, более гуманный культ бога-антагониста Кетсалькоатля, действуя теми же принудительными методами. Как все прекрасно помнят, этот план генсека потерпел полный крах - Хрущев был быстро смещен влиятельными приверженцами культа Тескатлипоки, а сама идея по выращиванию кукурузы была высмеяна и предана забвению. В результате поклонение темному древнеацтекскому богу Тескатлипоке, приобретшее в СССР характер массового психоза, об истинном смысле которого знала лишь узкая группа посвященных, продолжилось. Пережитки и последние проявления данного культа мы еще можем наблюдать и в наши дни.
                *     *     *
   Смутные и призрачные лучи тусклого солнца только начали раскрашивать мутные воды Большой реки в пепельно-молочный цвет, когда в тростниковую палатку Смока вбежал, задыхаясь, взволнованный Офта. Вести, принесенные эрешкигальцем, требовали немедленных действий. По его словам, огромное войско эфалидов в полном боевом порядке приближалось к Экспедиционному Корпусу. Вражеская армия, по донесению эрешкигальского разведчика, была очень велика и, как минимум, на порядок превосходила численностью войско Смока даже с учетом пленных эфалидов. Действовать нужно было быстро и четко.
   Понимая, что в открытом столкновении, даже окопавшись в глубокой обороне, у корпуса нет никаких шансов уцелеть, Смок принял единственно верное решение. Энергично жестикулируя чешуйчатой ногочелюстью и размахивая палицей из черного базальта, полководец отдал приказ о незамедлительной переправе. Этим решением Смок пытался спасти хотя бы часть войска, полностью обреченного при столкновении с многократно превосходящими силами противника. Погрузка на плоты немедленно началась.
   К этому времени пленные сектанты-эфалиды и помогавшие им инанцы построили всего одиннадцать плотов из предполагаемых шестнадцати и лишь только начали строить двенадцатый. Поэтому 19-й, руководивший экстренной погрузкой, отдал приказ располагать на каждом отчаливающем плоту как можно больше воинов и снаряжения. Смок же, с небольшим отрядом, состоящим практически из одних эрешкигальцев, занял на берегу оборонительную позицию, прикрывая переправляющееся войско от внезапного нападения.
   Этот день был крайне неблагоприятным для форсирования водной преграды. Без угрозы нападения и неминуемой гибели Корпус ни в коем случае не пытался бы преодолеть Большую реку в таких погодных условиях. Дул почти ураганный ледяной ветер, неся с собой тучи оранжевого снега и темной вулканической пыли. Огромные айсберги с устрашающей скоростью проносились на гребнях темных волн, часто с оглушительным треском разбиваясь на части о подводные скалы и кружась в жутких водоворотах. К тому же, густые тучи пепла и ледяной крошки практически полностью закрывали свет нескольких тусклых солнц, и поэтому над Большой рекой царила почти полная тьма.
   Первый же плот, загруженный в основном инанцами, почти сразу после отплытия столкнулся с айсбергом. В спешке и суматохе рулевые не смогли сманеврировать, и грязно-белая ледяная глыба на полной скорости врезалась прямо в центр до отказа забитого плавучего суденышка. Воинов на нем было так много, что большинству из них не хватало места, чтобы сесть, и они плыли стоя, придерживаясь всеми парами рук за трещины в бревнах и друг за друга. При столкновении часть инанцев сразу погибла, а выжившие оказались в обжигающих ледяных водах Большой реки. Борясь с быстрым течением и невыносимым холодом, они, отчаянно барахтаясь, плыли -  одни к берегу, другие к только что отчалившему второму плоту. Те из них, кто смог добраться до плота, отчаянно цеплялись за бревна и доски, умоляя о спасении. Хотя и это плавсредство было до отказа забито воинами и оружием, тонущих инанцев все-таки пытались спасать, протягивая им древки копий, помогая взбираться на и без того переполненную посудину.
   Как раз в момент отплытия второго плота и появилось войско враждебных эфалидов. Уже издали оно осыпало Экспедиционный Корпус дождем стрел и градом камней, от которых воины корпуса пытались укрыться плетеными щитами. К счастью, фланги обороняющегося отряда Смока были надежно прикрыты каменными валунами, поэтому противник не мог их обойти и был вынужден сражаться на узком пятачке, отчаянно стараясь прорваться к плотам. Но Смок с эрешкигальцами не менее самоотверженно рубились с превосходящими силами врага, выигрывая минуты драгоценного времени. Правый фланг обороны держал Офта, левый - молодой эрешкигалец, недавно отправленный в обоз за кровавое избиение эфалидов-рыболовов, в центре сражался Смок. В это время 19-й со всей возможной поспешностью производил погрузку и отправку основных сил Корпуса. Работавшие под его руководством эфалиды-сектанты, несмотря на близость атакующих единоплеменников, так же строго и четко выполняли указания и не предпринимали попыток бунта или неповиновения.
   Когда Смоку удалось сбить первый пыл атакующих и не допустить молниеносного прорыва к реке, эфалиды несколько сменили тактику нападения. В первые ряды рубящихся выдвинулись многорукие воины в кожаных доспехах, вооруженные длинными кривыми серпами, а отряды лучников и камнеметателей отодвинулись в тыл огромного войска.  Оттуда они, практически вслепую, наугад, начали осыпать берега реки стрелами, камнями и дротиками. Некоторая часть этих смертоносных снарядов неизбежно достигала цели, убивая и калеча воинов на плотах и на берегу.
   Смок же с эрешкигальцами демонстрировали чудеса храбрости и боевого мастерства. Дети пустыни, которых другие племена всегда недолюбливали за алчность, кровожадность и тщеславие, в этот день показали, что они могут быть и мужественными воинами, хладнокровно и презрительно смотрящими в лицо смерти. Молодой эрешкигалец, возглавляющий левый фланг обороны, ловко орудуя тесаком, копьем и кистенем из закаленного стронция, безжалостно разил нападающих эфалидов, которые падали к его ногам, пачкая их фиолетовой кровью. Уже пронзенный несколькими стрелами и с отсеченным зобом, он продолжал сражаться, пока, наконец, не рухнул на груду мертвых тел, а его место не занял другой эрешкигалец. Офта, тоже пораженный дротиком и с расколотым черепом, из которого вываливался пищевод, в пылу боя даже не замечал своих ранений. Яростно крича, он крушил атакующих, с громким лязгом парируя выпады многочисленных багров и серпов своими боевыми цепами.
   Между тем, несмотря на хладнокровное и умелое руководство 19-ого, переправа Корпуса превратилась в настоящий хаос, в котором трудно было ориентироваться и предпринимать что-либо разумное. Во многом это происходило из-за того, что воины сбивались на плот в страшной спешке, под ливнем из стрел и камней. На таких переполненных, некрепких суденышках уже не было назначенного руководства, которое могло бы жестко контролировать ситуацию, и даже в рулевые попадали случайные воины, просто ближе всех оказавшиеся к веслам и шестам. Поэтому неудивительно, что сразу после отплытия команду плота охватывала паника, которая еще больше усиливалась под смертоносным дождем из эфалидских стрел. Так на нескольких плотах рулевые бросили свои орудия, прячась под щитами и трупами уже погибших товарищей, пока течение не отнесло их на недосягаемое для стрел расстояние. Один из таких плотов без управления попал в огромный водоворот, который в считанные секунды поглотил и посудину, и большую часть обезумевшей команды.
   Тем временем эрешкигальцы со Смоком, мужественно отражая атаки огромного эфалидского войска, теряя воинов, медленно отступали к берегу. Офта получил еще два тяжелых ранения и уже с трудом удерживал боевой цеп в слабеющих руках, а чешуя на теле Смока была в многочисленных зазубринах от вражеских серпов и стрел. Когда вместе с 19-м отплывал последний построенный плот, воины уже бились врукопашную плечом к плечу по колено в ледяной воде. Плот, на котором отчалил 19-й с остатками корпуса, оказался перегружен сверх всякой меры: воины не просто стояли на палубе переполненного суденышка, а сидели друг у друга на плечах и плавниках, местами в пять-шесть этажей. И если вдруг в нижнего воина попадала эфалидская стрела, то вся пирамида стремительно рушилась, солдаты падали в воду или на соседних бойцов.
   Отряд Смока, сократившийся во время рукопашной схватки на три четверти, не прекращая рубиться, спешно погрузился на двенадцатый недостроенный плот. Под градом стрел и ударами серпов, последний плот отчалил от каменистого берега Большой реки, на котором нашли свою смерть большинство эрешкигальских воинов.
   Однако на этом злоключения Экспедиционного корпуса не закончились. Заполонившие берег эфалиды подкатили вплотную к воде огромные камнеметательные машины, с помощью которых принялись методично обстреливать уплывающую армию огромными валунами, особенно стремясь накрыть плот со Смоком и эрешкигальцами. Однако эта посудина была мала и довольно маневренна, а кроме того, управлялась хладнокровной рукой мужественного Смока, и поэтому довольно легко уклонялась от летящих каменных глыб. А вот переполненному одиннадцатому плоту под управлением 19-ого повезло гораздо меньше - гигантский обломок гранитной скалы попал прямо в середину этого неповоротливого суденышка. В результате плот был разнесен в щепки, часть команды была раздавлена скалой, еще часть утонула в морозных водах Большой реки, и лишь несколько инанцев и синих спаслись, доплыв до других плотов. В числе уцелевших был и 19-й - его подобрал последний плот со Смоком. Через несколько минут эфалидам удалось накрыть еще одну плавучее судно корпуса - на этот раз плот выдержал падение огромного камня и не развалился, однако почти половина команды была убита и покалечена.
   Обстрел армии Смока камнями, стрелами и дротиками продолжался несколько часов, пока плоты не оказались вне зоны досягаемости этих смертельных снарядов. Урон, нанесенный войску, был огромен. Прибрежные воды Большой реки окрасились пурпурно-фиолетовой кровью погибших воинов, а их мертвые тела густо устилали узкую прибрежную полоску каменистой земли. И долго еще пенные речные волны выбрасывали на мрачный берег окровавленные и истерзанные тела синих, эрешкигальцев и инанцев. И долго жгли кочевники-эфалиды погребальные костры, сжигая тела своих убитых единоплеменников, ибо погибло их великое множество...
   Мрачный и сосредоточенный Смок, стоя с шестом на корме, пристально всматривался в непроглядную тьму, пытаясь рассмотреть очертания другого берега. Мутные холодные брызги попадали ему на лицо, застилая глаза тонкой маслянистой пленкой. У ног Смока лежал без чувств обмороженный и наглотавшийся ледяной воды 19-й с эфалидской стрелой в спинном подреберье. На руках полководца умирал истекающий кровью Офта с расколотым черепом и еще восемью смертельными ранами.
                *     *     *
Довольно интересным феноменом человеческого поведения являются, например, абсолютно идентичные поступки и действия разных индивидуумов, обусловленные совершенно различными, зачастую прямо противоположными внутренними причинами. Более детальный анализ этого явления опять отсылает нас к внешним и внутренним проявлениям человеческого бытия. Формулируя нашу мысль в частично упрощенном виде, мы можем сказать, что внешние проявления человеческой жизни, определенные поступки и действия, есть производные от внутреннего бытия, обуславливающего эти физические проявления субъекта.
   Довольно корректным в данном отношении представляется пример двояковыпуклой линзы, преломляясь в которой, внутреннее содержание обуславливает внешние проявления индивидуума. Здесь мы и сталкиваемся с тем, что "граница преломления" или, иными словами, закон, по которому "внутреннее" переходит во "внешнее", нам совершенно неизвестен, более того - он не может быть дешифрован даже приблизительно. Именно здесь проявляет себя так называемый "феномен искаженного преломления", состоящий в том, что одинаковое внешнее поведение обуславливается противоположными внутренними причинами. Это становится еще более интересным с учетом того, что обратный поведенческий феномен является невозможным, то есть, идентичные внутренние проявления различных субъектов никогда не приводят к сколь-либо различным внешним поступкам.
   В качестве наглядного примера одинакового внешнего проявления, обусловленного прямо противоположными внутренними причинами, можно рассмотреть, например, отношение довольно большого числа индивидуумов к системе выборов в те или иные структуры управления современного государства. Весьма значительная группа граждан в нынешнем обществе не проявляет к подобной процедуре никакого внимания. Эту абсолютно аполитичную группу не интересуют ни технические вопросы, связанные с данной процедурой, ни возможные изменения в жизни общества, связанные с преобладанием той или иной политической платформы в органах управления. Естественно, что при отсутствии интереса к политической жизни государства и в условиях полной социальной и гражданской апатии, подобные индивидуумы не принимают участия в так называемой "процедуре выборов".
   В то же время и в том же самом обществе существует другая, менее многочисленная, группа граждан, чье неучастие в выборах обусловлено прямо противоположными причинами. Эти люди в достаточной степени осведомлены и о политической ситуации в государстве, и о глубинных процессах в нынешнем социуме. При этом они вполне сознательно, отдавая себе полный отчет в происходящем, отказываются участвовать в данной процедуре. Данные малочисленные индивидуумы прекрасно понимают, что, во-первых, их участие ни на йоту не повлияет на грядущий кадровый состав органов власти, а во-вторых, при любом конечном результате, с учетом их голоса или без такового, положение современного общества нисколько не изменится. Соответственно, эти граждане сознательно отказываются участвовать в данном абсолютно бесполезном и ненужном спектакле, не видя в этом ни малейшей крупинки смысла.
   Таким образом, мы подошли к тому, что совершенно одинаковое социальное поведение, а именно - неучастие в "процедуре выборов" обусловлено у двух общественных групп противоположными причинами. В первом случае абсолютная политическая апатия и отсутствие гражданской позиции, а во втором - тонкий анализ скрытых процессов в социуме и политическом пространстве, приводят к одинаковому неучастию в выборном процессе. Соответственно, в данном случае внешние проявления, определяемые совершенно разными внутренними причинами, полностью совпадают. И на самом деле, есть глубочайшая закономерность в том, что и социальная пассивность, и глубокое вовлечение в политическую жизнь общества обуславливают идентичную внешнюю реакцию индивидуумов.   
                *     *     *
   Вот уже несколько долгих лет Офта путешествовал по унылым песчаным землям Левобережья, где неисчислимые беды и лишения, испытываемые местным населением, отзывались острой болью в его чувствительном сердце. Жестоко эксплуатируемые алчными пришельцами-эфалидами, дети трясин и пустыни влачили рабское существование, обслуживая захватчиков. Простодушные и наивные аборигены, изнемогая под непосильным бременем пришлых господ, гибли сотнями от голода и тяжких условий работы, уже не осмеливаясь на бунт и вооруженное сопротивление, как бывало в далеком прошлом. Тысячи синих, инанцев и эрешкигальцев гнули спины на бескрайних плантациях под убийственным светом радиоактивного солнца, а их скудные урожаи присваивались эфалидскими угнетателями. Особенно тягостное впечатление произвело на Офту посещение "Умирающего острова" - места, куда эфалиды сгоняли больных туземцев, уже не способных работать, и где они медленно умирали, буквально разлагаясь заживо. Чувствительный к чужому горю Офта, как мог, пытался облегчить их страдания, используя на благо несчастных свои незначительные медицинские навыки. Несколько месяцев спустя, поднявшись в продолжение своего путешествия на вершину Урановой скалы, Офта торжественно дал себе обещание изгнать ненавистных захватчиков с родных земель.
   Встреча со Смоком стала судьбоносной для эрешкигальского воина. Молодой, но уже достаточно опытный полководец и оратор, Смок собирал силы, чтобы вернуть свободу своему народу - трудолюбивым отбойникам. Коварные и могучие мистериане, родственные эфалидам, уже несколько лет правили в исконных правобережных землях отбойников, безжалостно эксплуатируя местное население и выжимая из него все соки. Отважный Офта не раздумывая ответил согласием на предложение Смока и присоединился к военной экспедиции.
   Темной ядерной ночью, когда ни звезд, ни лун, ни солнца не видно за облаками серого пепла, неуклюжий плот с воинами-добровольцами отчалил от берегов Большой реки в направлении родины Смока. На утлом, видавшем виды стареньком суденышке находились менее сотни отчаянных храбрецов, решившихся на дерзкое вторжение. Почти все понимали, что у них крайне мало шансов одолеть многотысячное войско мистериан, но при этом каждый считал своим долгом принять участие в освободительном походе.
   За те несколько дней, что отряд Смока преодолевал воды Большой реки, плот много раз мог затонуть, развалиться на части, столкнуться с плавучей льдиной или сесть на подводные скалы. Однако мужественным воинам повезло - нескладный, угловатый плот под дырявым парусом на исходе восьмого дня путешествия благополучно уткнулся кормой в илистый правый берег Большой реки. Здесь отряд Смока сразу же подвергся неожиданному нападению. Мистериане, предупрежденные об отплытии повстанцев дружественными эфалидами, обрушились на горстку оторопевших воинов всей мощью своей военной машины. В короткой и кровавой стычке на берегу погибли и были захвачены в плен четыре пятых прибывших на плоту, а остальные воины были рассеяны по округе, где длительное время прятались в скалистых ущельях и кратерах потухших вулканов. И Смок, и Офта выжили.
   Началась долгая партизанская война, которая охватила почти весь правый берег Большой реки. Крошечная горстка храбрецов во главе с мужественным Смоком смогла зажечь ту искру, которая воспламенила фитиль народной войны. Воодушевленные отбойники сотнями вливались в освободительную армию, где Офта, как уже опытный старый боец, командовал крупным подразделением воинов-диверсантов. Постепенно инициатива в этой войне переходила к армии Смока; теперь уже некогда робкие и забитые отбойники теснили обученное и многочисленное мистерианское войско. Когда пал последний опорный пункт поработителей, а вожди мистериан с позором бежали на тот берег реки к родственным эфалидам, Правобережье было освобождено окончательно. Народному ликованию не было предела, а Смока и Офту благодарные отбойники буквально носили на руках. Радость и благоденствие воцарились в скалистых землях мирных отбойников.
   Однако мужественный Офта не мог почивать на лаврах. Хотя эрешкигалец занимал важный пост в племени и мог бы до конца своих дней прожить с отбойниками, окруженный почетом и любовью, страдания родной земли не позволяли ему предаваться мирным занятиям. С болью в душе он расстался с отважным Смоком и благородными отбойниками и, провожаемый их добрыми напутствиями, с небольшим отрядом примкнувших воинов отправился обратно на левый берег, чтобы уже там поднять знамя справедливой народной войны.
    Первой территорией Левобережья, где Офта предпринял попытку противостояния эксплуататорам-эфалидам, стали болотные земли. Его маленький отряд вместе с присоединившимися синими охотниками несколько недель храбро сражался с карательными отрядами эфалидов и вел отчаянную, дерзкую партизанскую войну. К сожалению, синие и лысые оказались весьма слабыми воинами, и поэтому не могли оказать Офте существенной помощи. Кроме того, эрешкигалец и его воины-отбойники плохо владели тактикой борьбы в болотистой местности, в отличие от эфалидов, которые прекрасно изучили покоренную территорию и умело извлекали из этого выгоду. После нескольких недель сопротивления Офта с отрядом был выдавлен с территории болота в пустыню - в земли инанцев.
   Здесь повстанцев ждали суровые испытания. Инанцы, несмотря на тяжелое ярмо угнетателей-эфалидов, с недоверием относились к эрешкигальцу Офте и его воинам-отбойникам. Они, за редким исключением, не спешили вливаться в его отряд, и поэтому Офте с бойцами пришлось воевать практически без опоры на местное население. В таких тяжелейших условиях, несколько долгих месяцев Офта отважно воевал с ненавистными эфалидами, теряя своих солдат одного за другим. Его партизанский отряд, испытывая в огнедышащей пустыне жестокие страдания, мужественно противостоял завоевателям, нанося им немалый урон. Лишь предательство инанского батрака позволило эфалидам заманить повстанцев в засаду и навязать им жестокий открытый бой.
   В раскаленный полдень, хладнокровно прикрывая отход товарищей-отбойников, раненый Офта был захвачен в плен. Радость эфалидов была безмерна - наконец-то один из самых главных врагов оказался в полной их власти. Опасаясь, что уцелевшие отбойники или  сочувствующие инанцы предпримут попытку отбить мятежного эрешкигальца, эфалидское командование приняло решение о его немедленном уничтожении. Офта был безжалостно изрублен на куски огромными тесаками, а его окровавленное тело закопано в тайном месте. Эфалидские каратели не стали закапывать лишь отрубленный хвост Офты, который позднее был выставлен на всеобщее обозрение - как доказательство того, что благородного воина больше нет в живых...
   ... Истекая потоками крови и захлебываясь под волнами ледяной воды, которые одна за другой обрушивались на плот, умирающий Офта очнулся от тяжелого полусна-полубреда и открыл глаза. Это стоило ему огромных усилий и напряжения остатка жизненных сил. Последнее, что увидел эрешкигалец - склонившегося над ним Смока с глубокой болью в раскосых немигающих глазах. Сотрясаясь мелкой дрожью, Офта попытался подняться на холодных, мокрых бревнах, и в этот момент жизнь покинула отважного воина. Тело храброго эрешкигальца обрело вечный покой, брошенное со всеми воинскими почестями в мутные, маслянистые воды Большой реки.
                *     *     *
   Корр (К). Здравствуйте, уважаемые радиослушатели! Сегодня мы предлагаем вашему вниманию интервью с маститым профессором-филологом, специалистом по скандинавской литературе Петром Ионовичем Коломейцевым. Уверены, что наша беседа с профессором в стенах одного из Санкт-Петербургских университетов вызовет большой интерес у современной читательской аудитории. И мой первый вопрос Петру Ионовичу. Уважаемый профессор Коломейцев, расскажите нам, пожалуйста, почему все-таки Скандинавия? Как получилось, что ваши литературные предпочтения и, не побоюсь этого слова, гуманитарные исследования, оказались направлены именно в этот регион планеты. Что явилось, так сказать, первопричиной и побудительным мотивом?
   Петр Ионович Коломейцев (П.И.К.). Здравствуйте, дорогие друзья. Интерес к нашим северным соседям пробудился у меня еще в раннем детстве, когда мы с мамой и бабушкой некоторое время проживали на территории Карело-Финской ССР. Если кто-то помнит, то первоначально в состав СССР входили не 15, а 16 союзных республик, одна из которых и была Карело-Финской. Потом, правда, все финны из нее тихой сапой мигрировали в соседнюю Финляндию, где впоследствии составили костяк нескольких скандинавских дивизий ваффен-СС. Что же касается Карело-Финской ССР, то ее, ввиду отсутствия финнов, переименовали просто в Карельскую и свели до уровня автономной...
   К. Да-да-да, действительно, очень многие помнят эту трагическую историю. К тому же, насколько мне известно, и ваш отец где-то неподалеку от тех мест принимал, так сказать, посильное участие в строительстве печально известного Беломорканала?
   П.И.К. Да, это действительно так. Это и явилось одной из причин нашего проживания в тех краях. А что касается, например, конкретно Швеции, то вся литература этой северной страны у нашей читающей аудитории целиком и полностью ассоциируется с творчеством небезызвестной Астрид Линдгрен. Если говорить еще более конкретно, то необходимо ставить вопрос ребром и рассматривать раскрытый мною, так называемый, "феномен Карлсона" и его актуальность для всего российского общества.
   К. Вот-вот, нельзя ли поподробнее об этом?
   П.И.К. Да, вопрос со сказкой о Малыше и Карлсоне, а также ее глубоким проникновением в российскую действительность крайне интересен. Обращаю ваше внимание, что в самой Швеции, так сказать, на родине и главного героя и писателя, книга про Карлсона далеко не пользуется той популярностью, какой пользовалась в Союзе. Там больше любят других героев Линдгрен - Ронью-дочь разбойника, например, или Эмиля из Лененберги. Встает закономерный вопрос - с чем связана столь бешеная популярность Карлсона в бывшем СССР и в современной России? Это очень серьезный вопрос, который не давал спокойно спать не одному десятку литературоведов и филологов, специализирующихся на скандинавской литературе. Эта загадка очень долгое время продолжала будоражить научную общественность, и я очень рад, что после долгих лет поиска мне удалось приблизиться к разгадке тайной сути этого странного феномена.
   К.Уважаемый профессор, расскажите, пожалуйста, о процессе вашего поиска, его конечном итоге и тех глубинных выводах, которые, как мне известно, отражены в одной из ваших многочисленных научных работ.
   П.И.К. С удовольствием. Первоначально, я, как и многие мои коллеги, долгое время находился в плену ложной теории, согласно которой Линдгрен, вольно или невольно, воссоздала в главных героях книги типичные архетипы русского человека с его специфическим менталитетом, привычками и образом мышления. Вот, к примеру, сам Карлсон - характерный русский типаж с его извечным высказыванием "пустяки, дело житейское", жизнерадостностью, инфантильностью и страстью к варенью. (Само варенье, кстати, в Швеции совсем не популярно и известно весьма ограниченному кругу лиц). Или, например, фрекен Бок - типично русская домохозяйка - сварливая, тщеславная, где-то деспотичная, но при этом весьма сентиментальная. Необходимо, конечно, отметить, что в "русификацию" всех данных персонажей огромный вклад внесли отечественные мультипликаторы, создав одноименный мультфильм про Карлсона, который живет на крыше.
   Данная теория на первый взгляд весьма стройна и логична, однако рассматривает всю сложившуюся ситуацию совершенно вне исторического контекста, который, несомненно, должен лежать в первооснове любого анализа применительно к литературному произведению. Сопоставляя исторические аналогии и проводя параллели между книгой про Карлсона и политической ситуацией в Европе середины ХХ века, я пришел к выводу, что прототипом Карлсона, так сказать, его прообразом, несомненно, служил министр авиации нацистской Германии, командующий Люфтваффе, небезызвестный Герман Геринг.
   К. Да-да-да... Знаете, я как-то всегда об этом смутно догадывался...
   П.И.К. Конечно, это же очевидно. Ну, во-первых, вся внешность Карлсона, его характер и наклонности практически без изменений срисованы с Геринга - пухлый, добродушный толстяк, обжора и чревоугодник. Знаменитый пропеллер является настолько явной аналогией с основной сферой деятельности Геринга - авиацией, что здесь все предельно ясно и без комментариев. Заметьте, что ближе к концу книги пропеллер у Карлсона барахлит, он постоянно жалуется на нехватку "горючего", то есть варенья, и все время требует подзаправки. Данная ситуация зеркально точно отображает положение, сложившееся в авиации третьего рейха на конечной стадии войны, когда проблемы с топливом не позволяли немецким воздушным силам использовать и половины своих возможностей. Ну и, кстати, в самой Швеции весьма лояльно относились как к гитлеровской Германии, так и к беглым нацистским преступникам, многие из которых после войны нашли убежище на ее территории. Таким образом, Карлсон в данном произведении наделен характернейшими чертами видного нациста Германа Геринга, а все перипетии сюжета находят свои аналоги в реальной исторической обстановке того времени.
   К. Уважаемый Петр Ионович, но если прообразом Карлсона является Геринг, то кого же тогда олицетворяет собой Малыш - неужели Гитлера? И кто же в таком случае фрекен Бок?
   П.И.К. Вы замечательно тонко улавливаете ход моих мыслей, молодой человек. Действительно, в образе Малыша и его похождениях явно прослеживается исторический путь прихода к власти Адольфа Гитлера. Если вы помните, в начале книги Малыш настойчиво добивается от своих родителей получения в дар собаки - и, в конце концов, достигает желаемого. Проецируя данный сюжет на реальную историческую обстановку Германии 20-х годов, мы обнаруживаем полнейшую аналогию и детальное совпадение всех исторических событий. А именно, Малыш (Гитлер) упорно требует от папы и мамы (Гинденбурга и Людендорфа) подарить ему собаку (пост канцлера) и, действительно, после долгих интриг, испытаний и неприятностей получает требуемое. Подобный ряд исторических параллелей можно продолжить, я очень детально изложил его в своей научной работе. Что же касается фрекен Бок, то ее образ, несомненно, рисовался с Эрнста Рема - и это, по-моему, тоже очевидно. Ну, во-первых, Рем преподносится читателю в женской ипостаси - явный намек на его гомосексуальность. Во-вторых, фрекен Бок (Эрнст Рем) постоянно третирует Малыша (Гитлера), причиняет ему всяческие неудобства, лишает плюшек и т.д. - прямая аналогия с мятежом, поднятым Ремом и верными ему частями СА против фюрера. Ну, и, наконец, знаменитая сцена экзекуции, когда Малыш-Гитлер, так сказать, отворовывает плюшки обратно и доводит фрекен Бок до обморока - в этих сценах отображены события Ночи длинных ножей и казнь Рема.
   К. Да, действительно... Я даже немного потрясен.
   П.И.К. Но это еще не самое страшное, дорогие друзья. Ведь в конце книги Карлсон и Малыш торжествуют, а значит, что мы имеем дело со зловещим романом-антиутопией, так называемой альтернативной историей, в которой нацисты побеждают.
   К. Невероятно. Никогда бы не мог подумать... Но вообще, дорогой профессор, ведь симпатии скандинавских литераторов к нацистскому режиму и лично к Адольфу Гитлеру достаточно общеизвестны. Сразу вспоминается горячий поклонник фюрера и лауреат Нобелевской премии норвежец Кнут Гамсун...
   П.И.К. Верно-верно, старик Гамсун... Как бы не пытались современные норвежцы придумать своему земляку более приличную биографию, от исторических фактов никуда не денешься. Да, Кнут Гамсун, этот северный бард, воспевающий красоту родной земли и стойкость нордического духа, восхищался нацистской Германией и всячески ратовал за ее присоединение к тысячелетнему рейху. Правда, в отличие от Линдгрен, он жестоко поплатился за свои убеждения - после победы союзников мстительные соотечественники заморили его голодом в доме престарелых.
   К. Насколько мне известно, долгое время произведения Гамсуна находились под запретом и тайно распространялись лишь в организациях неонацистов машинописным способом?
   П.И.К. Да, так же, как произведения Эволы или, например, Мигеля Серрано.
   К. Как же так получилось, что теперь они общедоступны?
   П.И.К. Ну, вы понимаете, молодой человек, что Норвегия - очень маленькая страна, и в ней существует очень мало объектов для гордости - именно в силу малочисленности народонаселения. Так получилось, что, наложив запрет и стыдливо открестившись от Гамсуна, норвежцы вообще оказались практически без выдающихся представителей своего племени. Можно, конечно, вспоминать конунгов и берсерков тысячелетней давности, но это уже просто смешно - к тому же и норвежцами их можно назвать весьма условно. У датчан, по крайней мере, есть Ганс Христиан Андерсен, со своей бессмертной свиньей-копилкой, у шведов - вышеупомянутая Линдгрен с Эмилем и Карлсоном, а кто же у норвежцев остался?
   К. Разве что Варг Викернес и кучка блэкарей, сжигающих церкви и убивающих друг друга...
   П.И.К. Вот разве что они. Поэтому и было принято решение, так сказать, реабилитировать старину Кнута, чтобы и у норвежцев был свой достойный литератор и выдающийся современник. Для этого в биографию писателя были внесены некоторые корректировки, преподнесенные, как вновь открытые факты, проливающие свет на истинное положение дел. В частности утверждалось, что симпатиям Гамсуна к нацистам очень способствовала его жена, которая тщательно скрывала от литератора истинное положение дел в родной Норвегии. Также были срочно извлечены на свет ранее неизвестные письма Гамсуна к оккупационным властям, в которых он, якобы заступался за каких-то арестованных норвежцев.
   К. Но как же быть с таким известным историческим фактом, как личная встреча Гамсуна и Адольфа Гитлера? Общеизвестно, что на этой встрече фюрер похвалил престарелого литератора за его умелое отображение в своих произведениях нордического духа и даже, как говорят, собственноручно потрепал норвежца по его небритой щеке?
   П.И.К. И этот эпизод жизни писателя также подвергся глубокой корректировке со стороны современных биографов. Согласно вновь открытым обстоятельствам дела, во время этой аудиенции Кнут Гамсун настойчиво требовал от фюрера отозвать из Норвегии известного гауляйтера Тербовена. Как оказалось, эта смелая выходка Гамсуна вызвала яростный гнев Гитлера, и он даже прогнал старого писателя, обозвав его "полярным тюленем".
   К. Но все-таки, это, наверное, неплохо, что теперь произведения Гамсуна стали доступны широкому кругу читателей?
   П.И.К. Да, конечно, пусть для этого и пришлось исправлять ему биографию. Впрочем, такая "корректировка биографии" - довольно частое явление, как мире науки, так и в мире литературы. Так что здесь нет ничего уникального или сверхъестественного.
   К. Уважаемый Петр Ионович, к сожалению, время нашей беседы подходит к концу. Огромное Вам спасибо за увлекательную и содержательную беседу. И напоследок - что бы Вы хотели сказать нашим радиослушателям?
   П.И.К. Читайте книги, дорогие мои. Книга - источник знаний. И пусть не вытеснят ее из вашей жизни телевидение, интернет и серые будни повседневности.
   К. На этой замечательной ноте позвольте проститься с вами, уважаемый Петр Ионович. Большое спасибо за интервью, удачи вам, бодрости и оптимизма.
   П.И.К. И вам аналогично, молодой человек. До свидания.
                *     *     *
   Сократившийся более чем наполовину, Экспедиционный Корпус медленно продвигался по скалистому правому берегу Большой реки. В войске было много тяжелораненых бойцов, и поэтому по пути следования походной колонны то и дело появлялись скромные солдатские могилы, наспех выдолбленные в твердой, каменистой прибрежной породе.               
   Смок приближался к родным землям, которые покинул несколько лет назад. Его войско, хотя и понесшее тяжелый урон при переправе, было вполне боеспособно. Главной ударной силой группировки по-прежнему оставались инанцы, коих в Корпусе присутствовало подавляющее большинство, а вот эрешкигальцев осталось не более десятка, да и те практически все имели серьезные ранения. Два эрешкигальца скончались от полученных ран уже после высадки, и их могилы также нашли свое место на этом скалистом берегу. Кроме того, после трагической переправы уцелели и несколько десятков синих бойцов, которые, подобно возглавляющему их 19-му, не утратили ни боевого духа, ни беспримерной выносливости. И наконец, в войске Смока оказалось и несколько сектантов-эфалидов, которые, ко всеобщему удивлению, обнаружились на плотах после спешного отплытия под натиском их единоплеменников. Смок и 19-й остановили своих разъяренных солдат, которые уже были готовы растерзать несчастных сектантов, и даже предоставили им полную свободу выбора - покинуть Корпус или влиться в его ряды. Все эфалиды предпочли присоединиться к армии Смока.
   И вот теперь потрепанное, но несломленное войско, медленно продвигалось по горным массивам из шлака и гранита в направлении старого становища отбойников. Смок полными жабрами вдыхал знакомый с детства раскаленный воздух, наполненный едким пеплом и приторно-сладким запахом серы. Инанцы и эрешкигальцы прекрасно чувствовали себя в этой жаркой местности, так напоминающей родные пустынные земли, и лишь синие опять испытывали жестокие страдания в непривычном климате правого берега. Безжалостное солнце плавило их сморщенную кожу, а совершенно бесплодная местность поневоле заставляла вспоминать о пышной флоре родного болота.
   Наконец, на 14-й день после высадки, авангард Корпуса, состоящий из синих и лысых, к своему изумлению обнаружил первые признаки растительности Правобережья. В трещине между огромными гранитными глыбами лежал иссушенный жарким солнцем побег неизвестного растения. Воины синих с возгласами жалости и сочувствия окружили погибшее деревце, а возглавлявший авангард 19-й, подождав, когда подтянутся основные силы Корпуса, печально возвестил:
                Краденое солнышко,
                преданное семечко,
                Паутина трещинок,
                брошенный клубок,
                Алые полосочки,
                умершее времечко,
                На кресте гранитных плит -
                высохший росток.
   В этот момент Смок и заметил старого отбойника. Опасливо оглядывая войско из-за огромного сиреневого валуна, старик не решался ни выйти к воинам, ни обнаружить свое присутствие. Он пугливо озирался, дрожал, и лишь встретившись взглядом со Смоком и признав в нем соплеменника, медленно вышел навстречу армии. Его глаза подслеповато щурились, ноги подгибались и тряслись, а в синих, узловатых руках он держал пучок высохших деревьев, которые собирал на этих утесах. Суставы отбойника громко скрипели при движении, и из них сыпался желтый песок, что являлось признаком глубокой дряхлости и износа.
   Смок от нахлынувшей жалости и сочувствия не сразу смог заговорить. Он понимал, что этот старый отбойник, едва передвигающий ноги, собирал растения для прокорма домашних животных - видимо, последней надежды вымирающего племени. Полководец медленно подошел к старику, сочувствующе посмотрел ему в глаза и положил вторую руку на трясущееся стариковское колено.
   - Чешуйчатые диплодоки? - участливо спросил Смок, кивнув кадыком на пучок собранных засохших деревьев.
   - Зверокрылые псевдозухи, - тихо ответил отбойник, и крупные слезы потекли из его многочисленных выцветших глаз.
   Смок помнил эти места совсем другими. Он помнил, как мирные, счастливые, работящие отбойники привольно жили на своих исконных землях. Племя ни в чем не испытывало нужды, его искусные ремесленники мастерили орудия охоты и земледелия, крестьяне пасли скот и возделывали узкие полоски плодородной земли. Воины надежно защищали единоплеменников, которые плодились и почковались на щедрой земле родины. Так было, пока не пришли мистериане, и запустение с разрухой не воцарились на некогда цветущих территориях. И вот теперь умирающий старик собирает мертвые деревья, чтобы дать пищу своей последней надежде - домашним псевдозухам...
   - Где все отбойники, старик? - спросил Смок предательски дрожавшим голосом.
Дед махнул чешуйчатой, посиневшей от времени рукой на северо-восток:
   - Там. Все, что остались, сейчас там.
   - Мы искали вас, - сказал полководец. - Веди войско, старик.
   И Экспедиционный Корпус медленно двинулся вслед за дряхлым отбойником. Смок шел во главе колонны, поддерживая спотыкающегося старика. Военачальника душило волнение от предстоящей встречи с соплеменниками. Смок жадно всматривался в изгибы скал и гранитных глыб, не в силах сдержать своих чувств, захлестнувших его при виде родных территорий.
   Впереди у полководца было много работы. Смок намеревался усилить свой Корпус выносливыми молодыми отбойниками, предоставить войску длительный отдых для восстановления сил, после чего навязать захватчикам-мистерианам последнее решающее сражение...
                *     *     *
   ... таким образом, вместе с общей неумолимой деградацией окружающей реальности неизбежно оказывается подверженным десакрализации и само понятие войны, и непосредственно формы ведения боевых действий.
   В частности, обращая внимание на классические традиционные общества, можно отметить, что воины в них составляли относительно малую и очень замкнутую группу индивидуумов. Причем непосредственное ведение боевых действий чаще всего заключало в себе сакральный, мистический аспект, и поэтому приобщение к воинскому сословию производилось путем определенной инициации. Воины в иерархии такого общества занимали положение, весьма близкое к жрецам и священникам, а сам процесс ведения войны воспринимался как некий культовый обряд, исполняемый соответствующими служителями. Подобное отношение к воинскому искусству было характерно практически для всех традиционных обществ, вплоть до позднего Средневековья, однако свое наиболее точное и "чистое" воплощение оно нашло в кастовой системе древней Индии. Именно здесь был полностью реализован сакральный принцип формирования воинских подразделений и выполнения ими соответствующих функций. Само попадание брахмана или вайшьи в ряды воинов являлось невозможным, абсурдным, а главное - абсолютно бессмысленным. Таким же бессмысленным, как например, использование семян сорняков для посева или огня для утоления жажды.
   Соответственно, группы посвященных - инициированных воинов - в традиционных обществах были крайне немногочисленными. Ученые-историки глубоко заблуждаются и обнаруживают полнейшее непонимание процесса развития человечества, когда говорят, например, о полумиллионном войске Александра Македонского или о двухсоттысячном татаро-монгольском нашествии. Один лишь элементарный анализ функционирования систем жизнеобеспечения такого гигантского войска полностью опровергает подобные псевдоисторические спекуляции. Так, если бы армия Александра Македонского действительно насчитывала пятьсот тысяч человек, то все вспомогательные подразделения по обеспечению воинов продовольствием, транспортом, медикаментами и т. д. включали бы в себя такое количество людей, которое в несколько раз превышало бы население и всех завоеванных земель, и тех территорий, которые еще предстояло завоевать.
   Аналогичным образом обстоит дело и с двухсоттысячным татаро-монгольским войском, якобы вторгшимся на Русь. Если даже предположить, что агрессивные кочевники наступали без всякого хозяйственного и тылового обеспечения, а воины по нескольку месяцев степных переходов голодали или поедали трупы павших лошадей, то даже в этом случае двухсоттысячное конное войско оказывается в самой обильной степи полностью обреченным. Ни одна степь, а тем более ни один населенный пункт того времени, не были в состоянии обеспечить хотя бы недельный запас пищи такому множеству лошадей. При степном переходе в таком войске выжили бы несколько сотен скакунов, идущих в авангарде армии и поедающих весь имеющийся травяной покров, а остальные просто полегли бы от бескормицы. Кроме того, не будем забывать, что кочевник передвигался, имея не одного а, как правило, двух-трех лошадей. Таким образом, согласно представлениям современных ученых, табун, вторгшийся на русские земли через половецкие степи, должен был насчитывать около пятисот - шестисот тысяч голов, что является уже совершеннейшей нелепостью.
   Нынешние ученые вынуждены озвучивать и защищать подобные фантастические утверждения о гигантских армиях, поскольку современной рациональной исторической наукой не может быть осознан и осмыслен тот факт, что многочисленные этносы захватывались маленькой горсткой воинов - в несколько сотен, редко тысяч человек.
На самом деле, этой горстке завоевателей противостоял отнюдь не весь этнос, и даже не большая часть его мужского населения, а такая же горстка обороняющихся воинов. При этом остальное население страны, города или княжества занималось своим делом, которое не имело никакого отношения к войне - люди возносили мольбы богам, пахали землю, мастерили предметы быта и торговали. Индивидуумам в этих общественных группах и в голову не приходило воевать с захватчиками, поскольку они (индивидуумы) обладали собственным предназначением, так же наполненным для них сакральным смыслом, как и искусство боя для воинов. Так же и воинам не воинам не приходило в голову, отложив меч, взяться за плуг или бубен шамана.
   Об относительной малочисленности армий Древнего мира и Средневековья говорят все дошедшие до нас достоверные документы современников. Так, например, повествуя о Ледовом побоище - крупнейшем сражении в противостоянии княжеской Руси и Запада, надолго отбросившем европейских агрессоров от северных земель - летописец отмечает гибель шестидесяти двух немецких рыцарей. Уже из этого объективного источника можно сделать соответствующие выводы о численности военных отрядов в традиционных обществах Средневековья.
   Здесь нельзя не затронуть еще одну тему, также переполненную современными домыслами и искажениями - об отношении покоренных народов к своим захватчикам, то есть к группе иноземных воинов, уничтоживших или пленивших собственное военное сословие того или иного этноса. В подавляющем большинстве случаев, такие этносы, оставшиеся без воинов, не оказывали никакого сопротивления агрессорам, которые попросту занимали в таком обществе свободную социальную нишу. Далее происходило взаимное проникновение культур, традиций и мировосприятия, в результате чего либо захватчики растворялись в "покоренном" этносе (наиболее частый вариант развития событий), либо трансформировали его в часть собственного цивилизационного пространства. В редких случаях рождался некий новый этнос, причудливым образом сочетающий в себе характерные стороны мироощущения агрессоров и "покоренных". Однако, почти всегда, все социальные группы, не принадлежащие к воинскому сословию, не видели смысла в противостоянии захватчикам и не пытались занять место истребленных воинов-соплеменников. Наверняка, и сами агрессоры были бы оскорблены и обескуражены, если б  узнали, что им противостоят не такие же посвященные в искусство войны адепты, а пахари, ремесленники и торгаши.
   Весьма показательным в этом отношении является пример средневекового Лиона, взятого штурмом войсками соседнего французского города. Когда во время осады местные крестьяне и ремесленники обратились к лионскому рыцарству с предложением помощи, те с негодованием отвергли возможную рекрутизацию воинов из низших сословий. В результате Лион пал, военная элита города была уничтожена, сумев при этом в полной мере выполнить свою высокодуховную миссию, не допустив ее опрофанивания и десакрализации.
   Подводя определенный итог сказанному, можно резюмировать, что война в классическом традиционном обществе является сакральным занятием, доступным лишь небольшим группам инициированных адептов. Остальные общественные группы того или иного этноса имеют к войне весьма опосредованное и отдаленное отношение. Военные действия практически не оказывают на их жизнь сколь-либо существенного значения; так же, как и на жизнь военной элиты не влияют проблемы иных социальных групп.
   Все меняется и становится с ног на голову в обществе модерна. Именно здесь начинается десакрализация войны, и здесь же процесс неумолимой деградации становится тотальным и необратимым. Вместе с модерном приходит понятие "народная армия" и, соответственно, "народная война". В новом обществе уже нет места братству воинов-адептов и рыцарским орденам, подобным средневековым тамплиерам. Здесь, вместе с десакрализацией сословных отношений, утрате трансцендентного смысла бытия внутри каждой социальной группы и, соответственно, размыванию границ между этими группами, происходит смещение так называемого "высшего объединяющего принципа". Это смещение, в полном соответствии с представлениями традиционалистов, происходит в сторону более профанического, приземленного и материального принципа.
   Как уже было отмечено нами ранее, в традиционных обществах премодерна объединение людей в сплоченные социальные общности происходило на основе соответствия отдельного индивидуума трансцендентному предназначению данной общественной группы. В результате данного объединения, что также было отмечено выше, образовывались касты и сословия, состоящие из посвященных адептов, со своей четкой, закрытой структурой и тайной трансцендентной стороной, недоступной представителям иных социальных слоев. С воцарением же модерна, подобный принцип "трансцендентного соответствия" был вытеснен объединениями на основе обычной территориальной принадлежности. В новом обществе, вместе с утратой высокодуховных составляющих бытия, решающим признаком, определяющим общественное положение индивидуума, стало не его соответствие трансцендентной составляющей касты или социальной группы, а принадлежность к той или иной территории, нации, племени и т.д.   
   Теперь войны и сражения этих племен и народов не несли в себе никакой метафизической нагрузки, и велись исключительно ради материальных, приземленных, "абсолютно человеческих" целей. Естественно, что при этом армии государств значительно увеличивались, поскольку их составляли уже не инициированные адепты, исполняющие определенный ритуал, а обычные люди общества модерна. Таким образом, можно констатировать, что войны полностью утратили свою трансцендентную составляющую и полностью "очеловечились", являя собой всего лишь чисто рациональные проявления человеческих чувств - гнева, любви, алчности, чувства патриотизма, чувства привязанности и т.д. Однако, даже в такой, полностью "очеловечившейся" форме, война еще долгое время сохраняла некоторые внешние атрибуты, указывающие на ее утраченный метафизический смысл. К таковым внешним признакам, несомненно, можно отнести пышные военные парады, яркую, праздничную форму, совершенно неуместную в реальных боевых условиях, единый набор четких, определенных выражений и команд и строгую должностную иерархию внутри боевых подразделений.
   Огромную роль в дальнейшей десакрализации военного искусства сыграла Первая мировая война. В ходе этой войны были уничтожены последние внешние атрибуты некогда утраченной сакральности данного действа. Боевые действия выродились в обычную мясорубку, массовое уничтожение человеческих существ с использованием для этого всех имеющихся возможностей. Новая форма военного противостояния - окопная война - свидетельствовала о дальнейшей деградации боевого искусства и о качественном изменении в массовом сознании народов Европы и всего мира. Теперь боевые действия вместо стремительных атак, маршей и открытого единоборства были превращены в "копание в земле", в которой затем армии проводили долгие месяцы и даже годы. Таким образом, солдат Первой мировой представлял собой странный гибрид земледельца и охотника, в большинстве случаев неспособного даже к рациональному объяснению своих поступков и мотивации. Более поздние попытки искусственно вернуть войне ее утраченный трансцендентный смысл, например, создание в Третьем рейхе отрядов СС, также не увенчались успехом. Во второй половине ХХ века боевое искусство полностью утратило свою метафизическую составляющую и "очеловечилось". Однако, на этом, как многие предсказывали, процесс десакрализации не закончился.
   Сегодня, в обществе постмодерна, мы можем воочию наблюдать становление следующего этапа в деградации рассматриваемого нами явления. Если модерн полностью лишил войну ее трансцендентной составляющей, оставив в целости лишь ее "человеческую" суть, то постмодерн стремительно "расчеловечивает" войну, убирая и эту ее составляющую. Мы видим, что само понятие войны постепенно растворяется в окружающем хаосе, сливаясь с ним в единую, однородную субстанцию небытия. При этом война лишается всех человеческих атрибутов и признаков, которые так явно характеризовали ее в ушедшем ХХ веке. Тогда, лишенная всякого высшего смысла, война, тем не менее, являлась очень ярким и показательным проявлением рационального человеческого бытия. На сегодняшний день утрачено даже это. Можно ли назвать "боевыми действиями" нажатие клавишей, в результате которого все человечество попросту исчезает с лица Земли? Приходится констатировать, что в нынешнем обществе само понятие войны утрачивает всякий смысл, и данный термин оказывается неприменимым в условиях постмодерна, что, впрочем, относится к подавляющему большинству терминов, описывающих общественные явления и процессы предыдущих эпох.
                *     *     *
   Горе побежденным... Остатки разгромленного Экспедиционного Корпуса спешно грузились на один из уцелевших плотов. Четыре десятка израненных воинов возвращались на левый берег Большой реки. Жалкое зрелище представляли собой изможденные, спотыкающиеся воины, уцелевшие после кровавого сражения с войском мистериан.
   Вождь разбитой армии Смок снова и снова вспоминал тот мучительный миг сражения, когда стройные ряды Экспедиционного Корпуса дрогнули под натиском бесчисленных мистерианских полчищ. Последний резерв, состоящий из рослых воинов-отбойников, не смог сбить атакующий порыв вражеской армии, и воины Смока бросились врассыпную. Напрасно полководец вместе с верным 19-м пытались спасти положение и личным примером воодушевить дрогнувших бойцов...
   Разгром был полным. Мистериане преследовали отступающих несколько дней, беспощадно истребляя и добивая раненных. Буквально на плечах разбитой армии враг ворвался в становище отбойников, где были хладнокровно и безжалостно вырезаны остатки этого племени. Лишь маленькой горстке бойцов удалось спастись от жестокого истребления, оторваться от преследователей и добраться до берега Большой реки. Среди уцелевших были Смок, 19-й, три десятка израненных инанцев, пять синих воинов, два отбойника и один эфалид-сектант. Во время битвы с мистерианами Смок также получил серьезные ранения, а кроме того, со дня на день от тела полководца должен был отпочковаться его сын. Это несвоевременное потомство причиняло Смоку огромные неудобства, которые еще больше усугублялись ранениями и низкой температурой прибрежной зоны. Однако, несмотря на все эти обстоятельства, Смок наравне со всеми принимал участие в спуске плота на воду и в спешной погрузке на него оружия, снаряжения и тяжелораненых.
   Как только остатки разбитой армии отплыли на своей громоздкой посудине от мрачного скалистого берега, на нем показались несколько разведчиков-мистериан. Заметив отплывающее судно, мистериане попытались обстрелять его из пращей, однако было поздно - плот, не отягощенный на этот раз массивным грузом, находился уже вне зоны досягаемости их орудий.
   На протяжении всего плавания Смок стоял на корме, мрачно смотря в одну точку на поверхности мутных вод Большой реки. 19-й и отбойники то и дело перевязывали военачальнику обильно кровоточащие раны. На второй день плавания от тела Смока окончательно отпочковался маленький отбойник. Его чешуйчатое тело не было таким же твердым, как у взрослых особей и легко продавливалось нажатием пальца или хвоста. Новорожденного назвали Аском - так же, как умершего от ран сразу после отплытия воина-инанца. На третий день пути умерли еще два тяжелораненых инанца, а одного отбойника смыло за борт огромной ледяной волной. На заре восьмого дня обессилевшие и изнуренные воины наконец заметили на горизонте узкую полоску пепельно-серой земли. К вечеру неповоротливый плот с уцелевшими бойцами достиг неприветливого каменистого берега.
                *     *     *
   Одним из необходимых признаков наличия в той или иной человеческой общности сакрального измерения является обязательное присутствие в данном социуме такого явления, как страх, источник которого носит явно выраженный иррациональный, метафизический характер. Необходимо особенно заострить внимание на том, что мы ведем речь о страхе, источник (первопричину) которого невозможно объяснить, опираясь лишь на материальные, физические характеристики окружающей реальности. Другими словами, представитель традиционного общества постоянно испытывает чувство страха перед некими тонкими, высокодуховными, трансцендентными аспектами бытия, которые практически исчезают в обществе рационализма и атеизма. В традиционном социуме таким страхом является прежде всего "страх Божий". Именно это чувство во многом формирует и мировосприятие, и поведенческие характеристики, и образ жизни как отдельного человека, так и общества в целом. Таким образом, страх перед высшей, непознаваемой, трансцендентной сущностью свидетельствует о сакральной составляющей человеческого бытия.
   При этом крайне интересным феноменом представляется тот факт, что с удалением от традиционного мироощущения, само стремление к Сакральному не пропадает, но, соответственно, проявляется искаженно, в совершенно иных формах, некоторым образом приспособленных к новой рационально-механистической картине бытия. Естественно, что после перехода к линейному, "приземленному" восприятию мира, атеистическое коллективное сознание уже не способно испытывать "страх Божий" и, следовательно, не способно руководствоваться данным чувством для ориентации в социуме, отошедшем от Традиции. Однако подсознательное, глубинное стремление индивида к священному, к культу, к обретению Сакрального  все-таки не уничтожается окончательно в этом новом веке тотальной рациональности. Будучи уже неспособным реализовать свои высшие, метафизические проявления в этом "кастрированном" бытии, лишенном его высокодуховной составляющей, индивид нового общества, тем не менее, в своем поиске утраченной Сакральности трансформирует свой страх перед Богом в нечто новое.
   Этот "новый страх" для человека нового общества уже сам является трансцендентным, и в этом заключается его глобальное отличие от того страха, который испытывал человек Традиции. Раскрывая данное утверждение, поясним, что в классическом традиционном обществе не сам страх, а его источник, то есть Бог, являлся трансцендентным и непознаваемым. Соответственно, страх перед таким объектом "сам по себе", как страх, представлялся вполне объяснимым, естественным и, в некотором роде, рациональным.
   В новом же обществе, оторвавшемся от Традиции, сам страх и его источник, или первопричина, как бы "меняются трансцендентностью". Говоря иными словами, в результате неуклонной деградации бытия происходит "метаморфоза трансцендентного", и в новом атеистическом социуме трансцендентностью и иррациональностью обладает уже не источник страха, а сам страх. Таким образом, складывается совершенно абсурдная ситуация, когда причина, породившая страх, оказывается полностью "очеловеченной" и материальной, а сам страх, то есть производная от этой причины, обладает атрибутами иррационального. Соответственно, одной из характеристик атеистического социума является "получение трансцендентного из рационального", что следует рассматривать как совершенный абсурд и нелепость. (Кстати, ошибочно было бы утверждать, что для традиционного общества верно обратное утверждение -  "трансцендентное порождает рациональное". В классическом обществе Традиции нет абсолютного разделения на "высокодуховное" и "материальное" -  здесь эти понятия неразрывно связаны и не могут рассматриваться отдельно).
   Поясним вышеизложенное конкретными примерами, для чего рассмотрим характерные страхи, или фобии, ребенка и взрослого индивида. Наиболее распространенной фобией для детей современного общества является страх темноты. Иррациональный страх темноты во многом близок к тем страхам, что испытывал и человек традиционного общества. Но если темнота для человека Традиции была все-таки в большей степени метафизическим объектом, поскольку была непознаваема и непреодолима, то нынешние дети, прекрасно отдавая себе отчет в том, что "в темноте все то же самое, что и на свету", тем не менее, испытывают перед ней суеверный, мистический ужас. Таким образом, мы видим, что вполне рациональное явление - отсутствие света - объясненное и высмеянное родителями, помещенное детским сознанием на соответствующую "полочку" линейно-механистического восприятия действительности, при всем при этом вызывает у детей трансцендентный, непонятный страх. Этот страх объясняется ничем иным, как подсознательным стремлением к Сакральному и его поиску в убогих реалиях окружающего бытия. При этом даже ребенок, не говоря уже о взрослых, не способен воспринимать трансцендентное, как первопричину, и поэтому поиск следует по ложной схеме, в которой причина подменяется следствием.
   Если же говорить о взрослых индивидах, то их фобии, отражающие скрытый поиск Сакрального, очень индивидуальны и обычно рассматриваются в современной медицине как различные отклонения от некой общепринятой психической нормы. Здесь можно выделить боязнь толпы, боязнь открытого/замкнутого пространства, боязнь высоты и т.д. Следовательно, и в данном случае полностью проявляет себя обозначенная нами абсурдная последовательность "рациональный источник - трансцендентный страх". И хотя с точки зрения современной психиатрии данные фобии являются всего лишь психическими расстройствами, на самом деле за ними стоит подсознательная тяга индивида к Сакральному даже в бытии, лишенном трансцендентной составляющей.
   Существуют, однако, некоторые весьма распространенные, так называемые, "коллективные фобии", чье наличие также явно говорит о поиске обществом потерянного тонкого высокодуховного  измерения. Современный социум даже формирует определенные общественные и государственные институты, существование и функционирование которых поддерживается лишь иррациональным коллективным страхом. Здесь мы ведем речь, прежде всего о так называемых "спецслужбах". В современном обществе именно пресловутые спецслужбы служат источником того явления, которому можно поставить в определенную аналогию "страх Божий" традиционного общества. Таким образом, мы опять констатируем, что механистический, рациональный государственный институт с абсолютно "приземленными", даже банальными, функциями формирует у населения необъяснимый страх, иногда переходящий в патологический ужас, носящий явный иррациональный характер.
   Следовательно, можно сказать, что существование спецслужб или им подобных государственных организаций обусловлено все тем же подсознательным стремлением общества к поиску Сакрального и необходимостью испытывать трансцендентный страх перед тем или иным рациональным объектом. Если бы подобное стремление было утрачено, то страх перед "всесильными спецслужбами" исчез бы полностью, после чего, за ненадобностью, исчезли бы и сами "тайные службы" государства. Соответственно, на сегодняшний день эти государственные органы выполняют в социуме важнейшую роль источника общественного трансцендентного страха, который в свою очередь, является производной от коллективного поиска утраченной сакральной стороны бытия.
   При этом необходимо сознавать, что хотя последовательность "рациональная первопричина - трансцендентный страх" и является абсурдной, тем не менее, в современном обществе еще присутствует если не само Сакральное, то хотя бы память о нем. Память, которая, как было показано выше, безуспешно пытается реализоваться через поиск. Несомненно, что на следующем этапе деградации бытия исчезнет всякая трансцендентность, даже нелепо порожденная рациональным источником. Следовательно, исчезнет и всякая память о Сакральном, прекратится и всякий, даже заведомо безуспешный, поиск Сакрального.
                *     *     *
   Измученные и истощенные воины Экспедиционного Корпуса третий день медленно продвигались в сторону пустынных земель, когда идущие в арьергарде инанцы заметили преследующий их большой отряд эфалидов. Враг приближался стремительно, сотрясая местность тяжелой поступью, поднимая тучи пепла и вулканической пыли. В воздухе засвистели знакомые воинам эфалидские стрелы с пышным оперением, одна из которых пронзила насквозь тщедушное тело эфалида-сектанта. Тот замертво рухнул на черную, покрытую трещинами землю, обильно поливая ее ярко-оранжевой кровью. Изможденные бойцы, спешно прикрываясь от смертоносных снарядов камышовыми щитами, расчехлили свое оружие, готовясь к предстоящей беспощадной схватке. Надежды на спасение не было - это прекрасно понимали все воины Смока. Им оставалось лишь с честью встретить свою гибель, заставив врага заплатить дорогую цену за одержанную победу.
    Смок, к этому времени несколько оправившийся от своих ранений, выдвинулся в первый ряд воинов. В каждой из своих многочисленных рук полководец сжимал оружие и лишь одной рукой прижимал к себе маленького Аска. Справа от командира, вооруженный боевым копьем с урановым наконечником, встал 19-й. Его сморщенное лицо посерело от волнения и предчувствия приближающейся гибели, однако большие выпуклые глаза смотрели спокойно и твердо. Слева стоял последний уцелевший отбойник Экспедиционного Корпуса, металлическое тело которого, несмотря на многочисленные бурые пятна ржавчины, тускло поблескивало в лучах полуденного солнца.
   Трое бойцов стояли впереди, плечом к плечу, хладнокровно взирая на стремительно приближающуюся толпу беснующихся эфалидов. Их мужественное спокойствие передалось и остальным воинам Корпуса. Инанцы и синие, тесно сомкнув ряды, обнажили свои тесаки и палицы, с которых еще не сошли следы крови от предыдущих сражений. Даже тяжелораненые инанцы  заняли место рядом с боевыми товарищами, решительно встречая неминуемую гибель.
   Внезапно Смок резко повернулся к 19-му и пристально посмотрел в глаза синему воину. Не в силах сдержать тяжелый взгляд немигающих глаз полководца, 19-й потупил взор. Смок протянул ему плачущего Аска и медленно, отчетливо проговаривая каждое слово, приказал:
   - Сохрани его. Это последний из отбойников, и он должен жить. Иди, 19-й. Возьми с собой своих воинов и двух инанцев.
   19-й посерел еще больше. Будучи не в силах ослушаться командира, он послушно взял Аска на руки. Освободившейся рукой Смок торопливо подтолкнул своего верного товарища:
   - Иди скорее. Вам предстоит еще долгий путь. Прощай, 19-й. Прощайте, благородные синие воины.
   Не скрывая слез, которые обильно текли по его впалым скулам, 19-й вместе с семью воинами со всей возможной скоростью побежал прочь от места предстоящего побоища. 19-й крепко держал в своих морщинистых руках Аска - последнего из отбойников. Воины мчались на юго-восток - к знакомым пустынным территориям. И все же, несмотря на поспешность, 19-й то и дело оборачивался назад, наблюдая за ожесточенной битвой, за мужественным сопротивлением своего командира.
   Последние минуты Смока были такими же героическими, как и вся его жизнь. Полководец первым скрестил свое смертоносное оружие с серпами и баграми наступающих эфалидов, оросив пепельную траву каплями свежей крови. Почти одновременно в бой вступил его соплеменник-отбойник, а еще через мгновение - и все остальные воины.
   Натиск эфалидов был страшен. Около трехсот многоруких воинов в кожаных доспехах, сотрясая воздух пронзительными криками, яростно набросились на жалкие остатки некогда могучего и многочисленного Экспедиционного Корпуса. Кочевники рассчитывали на быструю и легкую победу, однако жестоко просчитались. Смок с единоплеменником, встав спиной к спине, яростно крушили атакующих врагов и ловко прикрывались от многочисленных ожесточенных ударов. Вокруг этих двух отбойников сразу образовалась груда иссеченных эфалидских тел, которая постоянно увеличивалась, даже несмотря на то, что кочевники пытались выносить трупы убитых товарищей. Воины-инанцы тоже проявляли мужество и беспримерный героизм, и каждый, прежде чем погибнуть, уничтожил двух-трех вражеских воинов. А один инанец, демонстрируя потрясающее искусство владения тесаком, зарубил четырнадцать эфалидов, прежде чем рухнул замертво, пронзенный вражеским копьем.
   Однако долго противостоять столь многочисленному противнику было невозможно. Когда пал последний инанец, чья грудная клетка была безжалостно вспорота эфалидским топором, когда товарищ-отбойник, прикрывающий спину командира, вдруг рухнул, обезглавленный, на кровавую землю, Смок понял, что настал его последний час. Полководец еще раз посмотрел на высокое полуденное солнце и, яростно отражая удары, что-то зашептал на понятном лишь ему языке. Кровь хлестала из его открытых ран, чешуйчатое тело покрылось трещинами и зазубринами, а большинство глаз уже ничего не видели. Когда вражеский топор отсек ему еще две руки, Смок упал на колено, но продолжал отчаянно сопротивляться, круша эфалидские черепа базальтовой палицей и пронзая ненавистных кочевников острым копьем. Наконец сразу одиннадцать эфалидов вонзили в тело израненного Смока свои багры, а двенадцатый огромным тесаком расколол ему череп. Окровавленный, иссеченный, обезображенный до неузнаваемости Смок тяжело рухнул на влажную от крови землю. Изумленные и напуганные таким отважным сопротивлением, кочевники молча окружили тело полководца. Над полем битвы повисла гнетущая тишина, лишь изредка прерываемая стонами и хрипами раненых эфалидов.   
                *     *     * 
                Радость,
                смешанная с горечью,
                Зерна,   
                смешанные с плевелом,
                Плетка,
                смешанная с пряником,
                Нет ничего чистого.
                *     *     *
   Когда 19-й, крепко прижимая к себе маленького Аска, пересек границу песчаной пустыни и родного болота, рядом с ним уже не было никого из сопровождавших воинов. Эрешкигальский пустынный патруль, на который наткнулись последние бойцы Экспедиционного Корпуса, встретил их не как союзников, а как заклятых врагов. Пять синих воинов были стремительно изрублены эрешкигальцами в куски, а инанцы оглушены ударами палиц, повалены на песок и связаны. Жизни 19-ого и Аска спасло лишь то, что начальник патруля узнал в синем хранителе слова того воина, вместе с которым он когда-то участвовал в покорении инанских территорий. Энергичным жестом эрешкигалец остановил подчиненных, после чего 19-й, Аск и связанные инанцы были доставлены к Келазю.
   Эрешкигальский вождь тоже неласково встретил бывших союзников. Он поведал 19-му, как воинственные эфалиды, обозленные тем уроном, что нанес им Экспедиционный Корпус, всей своей мощью обрушились на пустынные и болотистые земли. После нескольких кровавых сражений, унесших множество жизней, эрешкигальцам ценой невероятных усилий все-таки удалось вытеснить кочевников с родных территорий. Однако цена, заплаченная детьми пустыни за свою свободу, была огромна - погибло более половины всех эрешкигальских воинов, а родные земли оказались полностью разорены и опустошены. Во всех этих бедах эрешкигальцы винили чужестранца-Смока с его Корпусом, и поэтому известие о гибели полководца вызвало лишь злорадную ухмылку на обезображенном многочисленными шрамами лице вождя.
   Что же касается армии синих, то она, по словам Келазя, была жестоко разбита в первой же битве с кочевниками. После своей внушительной победы эфалиды устроили на болотистых землях настоящий геноцид местного населения. Если какие-то остатки племени синих и спаслись после такого безжалостного истребления, то они, по предположению эрешкигальского вождя, скорее всего, мигрировали в неизвестном направлении - возможно, в неисследованные южные области.
   Гнев, испытываемый эрешкигальцами по отношению к Смоку, отразился и на последних бойцах Экспедиционного Корпуса. Двух выживших инанцев обратили в картофельных рабов, и лишь 19-му, с учетом его прошлых воинских заслуг перед детьми пустыни, удалось избежать подобной участи. Ему вместе с Аском было предложено незамедлительно покинуть становище эрешкигальцев и убираться прочь с пустынных земель.
   Когда через несколько дней синий хранитель слова достиг родного болота, то зрелище разоренных территорий потрясло 19-ого. Зыбкую болотистую почву покрывали обугленные обломки разрушенных жилищ, и кое-где еще лежали разложившиеся тела убитых соплеменников. Вся растительность была безжалостно вытоптана вражескими полчищами, а многочисленные пятна золы и пепла уродливыми пятнами зияли на растерзанном теле покоренной местности.
  Ледяная тишина как огромная паутина опутала собой оглушенного и ошеломленного 19-ого. Она проникала ему в ушные раковины, в глаза, в мозг, во все клеточки тела, заполняя их собой и становясь с ними единым целым. Затравленно озираясь по сторонам, 19-й уже ничего не видел, кроме черного пепла, который тоже стремился поглотить его, впитать в себя и подчинить себе.
   Фиолетовое солнце нехотя опускалось за край болота. Вместе с притихшим Аском 19-й медленно проваливался в ночную мглу, и непроглядная пелена заволакивала сгорбленную фигурку хранителя слова, держащего на руках последнего из отбойников...
                *     *     *