Грозы Рубида 2 Надо Жить

Рубид, Светломорск.



В тот же день Олеся Аташева стояла на открытом верхнем ярусе в ярком жарком и ослепительно белом светломорском порту. Слева без умолку тарахтела весёлая юная разодетая в пух и прах особа, над головой носились визгливые морские ящеры, вроде птеродактилей. Под ногами был шершавый горячий бетон, жгущий пятки через кеды, справа любезно поддерживал под локоток аристо средних лет, чем-то похожий на сенбернара, а глаза рябило от разноцветных корабликов и погрузчиков, снующих туда-сюда по грузовому порту, ярусом ниже огороженной балюстрадой площадки. Из-за высокого берега обзор не ограничен бухтой, видно как идут на посадку и взлетают спейсшипы. Огромные волны раскатываются от громадин безвоздушного океана и этим вовсю пользуются серферы, ловящие волну на пляже слева.

Светломорск лёгкий, воздушный, ажурный. Если бы не зенитные установки в парках, то и вряд ли заметишь, что Рубид готов к войне. На гавань справа базируются морские крейсера. Вон они, серые, полосами и зигзагами раскрашены, лежат в воде. Но уже не гуляют по эспланаде моряки, скучают в одиночестве их дамы. Эскадра готовится к выходу в море, на одном корабле проворачивают ракетные турели, снуют по палубам фигурки в сером и чёрном. Кончились танцы. Со дня на день ждём незваных гостей. Большой экран на здании астровокзала показывает ролики о наборе мобилизованных в призывных пунктах. Но на фоне бесконечных рядов мужчин в плавках и белых костюмов врачей с редкими вкраплениями мундиров играют хиты сезона "Девочка-Прелестница" и "Маргаритка". В ушах навязло, ей-богу. Так же, как и трёп княжны Марины. По-видимому, Рудольфу Захаровичу тоже надоело:

- Мариша, уймись, - говорит княжич. - Не видишь, человек не в себе. 

- Ну что такого, пап? - княжну заткнуть трудно. - Ну я же пытаюсь развеселить Олесеньку.

- Марка! - рявкает пожилой князь Захар из глубины стоящего позади аэромобиля. - Иди-к сюды! Стрекоза!

Деда тут слушаются, Марина улепётывает к нему и бабушке Леопольдине. Старая немка говорит с жутким акцентом и очень строгая. За аэро замер колёсный вэн с распахнутыми дверцами, чтобы хоть как-то проветрить машину морским воздухом. Его водитель не любит кондиционер.

- Вы хотите сразу увезти родителей на север? - осведомляется Рудольф Захарович.

- По состоянию папы, - устало говорит Олеся, жмуря глаза от бешеного солнца, то есть Альмара, конечно.

- В санаториях ему было бы лучше.

- Юг уж очень густо населён, - вздыхает Олеся. - Я боюсь, что он будет атакован первым.

Рудольф вздыхает:

- Я тоже. Даже очень. Не верится, что эта мирная жизнь может оборваться.

Вдали мелькает вытянутая капля, летит над водой, сверкая тормозными дюзами, задирает нос и погружается в воду, окутанная клубами пара. Частная яхта, уже седьмая за последний час. Буксиры отводят их к катерным причалам. Там стоят автобусы департамента миграции, быстросборные павильоны таможни, полицейские фургоны. С предыдущей сошла целая толпа. Похоже, летели, как сельди в банке. Мятые, растерянные кричаще одетые люди. Террианцы. Метропольцы. Беженцы.

Задача сотрудников ДМ не только распределить их по временному жилью, но и дать понять, что метропольские привилегии кончились. Рубид бездельников -  соцминьщиков и блоггеров - не жалует. За два месяца надо найти работу. Или отправят на Перу, а там закрутили гайки всерьёз. Шагом марш в поля или на консервную фабрику. Империя нуждается в продовольствии.

На подъездном пути бешеным ослом ревёт локомотив, тянет вагоны с изогнутыми балками. Это части шпангоутов спейсшипов. Их перевозчик - грузовоз уже распахнул лацпорты у причала. Стратегический груз, идёт в первую очередь.

"День и ночь их заводы льют для гауссов сталь". - вспоминает Олеся и, словно услышав её невесёлые мысли, из колонок возникает гитарный перебор, густой бархатный голос Тамары Жемчужной.



Мы с тобою прощались навеки

В ярко-алом осеннем саду.

Ты уехал, мой друг, ты уехал

На святую для всех нас войну.



Буду ждать тебя годы и годы,

Буду весточки ждать от тебя.

В день весенний иль в осень лихую

Твоё имечко в сердце храня.



Ах, мой Владик, любимый и бравый,

Мой красавец, драгун-лейтенант.

Да не тронет тебя пуля вражья,

Не откажет в бою автомат.



Скорой вестью из наруча в наруч

"Как ты там, мой камчатский цветок?

Воевать нам недолго осталось,

А до милой и путь недалёк".



Как я жду от тебя вот такого

На три строчки простого письма.

Но сидеть сложа руки не стану

Напишу я, пожалуй, сама.



Как на старом заводе машиной

День и ночь я снаряды точу.

Как подруга моя Маргарита

День и ночь помогает врачу.



Да узнаешь ли ты нас, красавец?

Старше делает всех нас война.

Но настанет когда-то день мира,

И для счастья придут времена.



Ах, мой Владик, любимый и жданный,

Только месседж - и вот я лечу,

В астропорт, на вокзал ли, к машине,

Ох, я встречу и вмиг закручу.



Будут танцы на старой аллее,

Будет счастье и будет весна.

Возвращайся мой милый, скорее.

Не навечно же эта война.





Олеся подозревала, что этот ролик - часть правительственной кампании по замене призванных рабочих-мужчин женщинами, но пела Жемчужная красиво. Княжич Рудольф хмыкнул:

- А вы слышали, Олесенька, что у Жемчужной когда-то был роман-с с Владиславом Георгиевичем?

- Да ну, слухи, - Олеська зыркнула на аристо снизу вверх.

- Мне рассказывал один из офицеров сына. Тамара пела в Клесвицах, в ресторане. Там они и познакомились.

- Вряд ли Владислав Георгиевич часто бывал в Клесвицах. И к тому же он ворчун и грубиян. И выглядит, как пятнистый кирпич.

- В молодости он был недурён собой, - заметил Рудольф Захарович. - Это всё несчастья и годы на границе.

- Я слышала, вы пытались помочь ему.

- Увы! Бригадир-аншеф счёл оскорбительным для себя его поведение. Оно, конечно, неразумно, но и племянницы аншефа вели себя неподобающим образом. Н-да... и мой сын, - вздохнул княжич.

- Госпожа Аташева! - рявкнул динамик. - Госпожа Веррис ожидает вас у стойки "Информаль". Госпожа Аташева!

- Пойдёмте, - Рудольф Захарович повёл рукой. - Это на третьем этаже вокзала. Эскалатор или лифт, сударыня?

- Эскалатор.


Сима Веррис приткнулась у стойки серой мышкой. Она и так маленькая-худенькая, но сейчас и вовсе бледная тень самой себя. Кутается в бабушкину шальку, шаровары с обтрёпанными оборками, флюоресцирующая краска на узорах-завитках осыпалась. Эх, а шикарные были штанцы! Авторские, тканевые, хэнд-мэйд. Деловой приталеный пиджак и вовсе не к месту.

- Привет, Симочка, - обнимает подругу Олеся. - Ну я же дала маме код. Надо тебе было сюда тащиться.

Сима смотрит на Олесю глазами, полными горя и ужаса.

- Олесенька, солнышко, - еле шевелит губами маленькая женщина. - Папа твой умер.

И закрутился перед глазами спейспорт, яркие краски, цветная мозаика стен. Как сквозь одеяло, глухо голос Рудольфа Захаровича:

- Позвольте представиться, сударыня. Княжич Градский, Рудольф Захарович. Идёмте сейчас же на пристань, я вызову машины,  - рука сжимает её локоть, перед глазами туман, но стены остановились, хоть и расплылись. Сима обнимает за пояс, тонкая худая рука.

- Идём, Олешек, идём. Надо жить, - всхлип. - Бабушка говорит - надо жить.

- Сударь, может скорую? - незнакомый встревоженный женский голос.

- Нет-нет. Благодарю вас, - Рудольф Захарович рядом. Сейчас они спустятся и пойдут к яхтенным причалам.

Она слышит, как князь говорит по кому, как взвизгивает Марина и глухо бормочет дед. Тот, что настоящий князь.

Ветер освежает, визжат ящеры, сверкает тёплое море, кипит порт, снуют люди. Идёт на разгон серый семикорпусный грузовоз. Садится огромный лайнер. Двое девушек-полицейских у приплюснутой угловатой машины. Одна с автоматом, вторая с овчаркой на поводке. Дутые куртки-броники, шлемы, блестящие высокие ботинки и голые ноги, прикрытые шортами до колен. Странное впечатление - смесь военного и мирного времени. Пёс широко раскрыл пасть, свесил розовый язык набок. Жарко ему на этом раскалённом бетоне.

Маленькая группка людей посреди груды багажа за таможней, в тени огромной морской яхты. Белые борта, синяя надстройка, золотые чёрточки лееров. Кофры-кофры-кофры. И торцом к ней характерный приплюснутый торец саркофага.

- Девочка моя, Оливочка! Мы с тобой одни остались!

Мама сидит на рыжем кривоватом кофре. Оливка узнала этот нескладный, давно поломавшийся чемодан. Мама когда-то ездила с ним в командировки. Позади возник несколько обтрёпаный, но всё ещё пузатый дядя Вася, отец Иона.

Почти неслышно подъехал синий вэн. За ним - ещё одна похожая машина - то ли большой джип, то ли маленький капотный автобус.

- Что же. Добро пожаловать в Рубид, - вздохнул над ухом Рудольф Захарович. - Давайте грузиться, дамы и господа.




Маму увели отдыхать. Маме позвали семейного доктора господина Минина. Обходительный врач накапал успокоительного, посчитал пульс.

Господин Аташев-старший и отец Симы Дмитрий Павлович пьют местное вино с Рудольфом Захаровичем и тихо обсуждают положение.

- Туристические сервисы сейчас ни о чем, Дмитрий Павлович. Поступайте, ей-богу, ко мне в логисты. Не вечно же это безумие.

Особняк Градских посреди огромного парка полон бледных гостей. Оливка полулежит в кресле на веранде. Колышатся белые полотнища занавесей в проёмах, под ногами прохладный каменный пол. Рядом Сима и её мама Соня, мама мамы Сони, бабушка Нина. Мадам Аташева, Любовь Кирилловна.

Виктория Демьяновна, жена Рудольфа Захаровича, вышла распорядиться насчёт чая. Марина притихла рядом с Олесей. Нет, она добрая девушка, только болтлива, конечно. Обняла Оливку, к плечу виском прижалась.

К услугам женщин автобар с прохладительными. Обедают здесь вечером, когда спадает жара.

- Надо написать Иону, - Олеся глотает слёзы, перед глазами не мозаичная колоннада, а папа. Папа в старом костюме возвращается из школы. С собой планшет на руке и небольшая корзинка. Автодоставка это само собой, но покупать фрукты для Оливки и Черешенки, как папа зовёт маму, в супере на углу и нести их самому так мило. Папа собирается на рыбалку, в прихожей высокие бахилы, кепка с накомарником, длинное тонкое удилище и негнущаяся куртка цвета хаки. "Где мои грузила, Чери?" Мама, чуть раздражённо, "Ты их на серванте забыл!"

Где мои грузила, Чери?

- Напиши, конечно, - шепчет Марина. - Пойдём в женькины комнаты, там спокойно.

Женька - это Евгений Рудольфович, старший брат Марины, он уже обер-бригадир, командует корпусом Колониальной Армии, а раньше был легион-колонелем, но его колонна попала под сокращение. Олеся видела ролики - красавец-блондин, натуральный аристо. И как он сошёлся с невидным грубоватым Стаховым?

"Альмарак-Норд, Рубид, Хларау. 2ДрД, 5Бр, 538Эск. ЛС Аташеву И.В.  Ионушка, папа умер в дороге. Я повезу его хоронить на север, чтобы мы с мамой смогли навещать могилу. Остальное - благополучно. Оливка".

"Альмарак-Норд, Верхние Чащи, Елецградский округ, Лучинский уезд, поместье Стафорт. Любезная госпожа баронесса Лариса Георгиевна! Отец Олеси Павловны не перенёс спейса и скончался по выходу из третьей по счёту ирреали. Олеся Павловна повезёт хоронить его на север, вместе с мамой своей и семьёй Аташевых. Огромная просьба оказать содействие. Заранее сердечно благодарна. Марина Рудольфовна, княжна Градская".

Адрес, разумеется, необязателен, достаточно кода. Но здесь так принято и не только между аристо.

Ответ прилетает почти мгновенно:

"Альмарак-Саут, Светломорье, Светломорский округ, поместье кн. Градских. Олесенька, бери билет до Радостного. Сообщи нумер поезда. Автомобили и люди будут ждать. Батюшка Феодор упреждён. Лариса фон Готтеншафт-Стахова".

17-го мая гроб погрузили в багажный вагон, а три дамы в чёрном и потрёпаный господин заняли купе 2-го класса в пассажирском вагоне поезда Светломорск - Незнамово. Оливка решила, что шиковать за счёт князей  неприлично. Веррисы остались у Градских.

Остроносый локомотив помчал состав на север.




17 мая 2389-го года.
Альмарак, Рубид.
Лебедия, Царск.
Резиденция наместника.

- Мы склоняемся и предаем себя в ваши руки, ваша светлость.

Глава депутации спейсеров выглядел импозантно. Некое подобие старинного камзола, стянутого тугим матерчатым поясом. Прямые строгие брюки и короткие полусапожки с загнутыми носами. Камзол алый, пояс жёлтый, брюки, сапоги и шляпа-стетсон в  руке на отлёте - чёрно-угольные. Не менее пёстро смотрелись и сопровождавшие его "капитаны эскадр", разодетые в земные костюмы разных эпох. Один даже чалму при фраке носил. В центре лба на чалме укреплён зелёный камень.

- Я несказанно рад приветствовать властителей спейса, - кланяется фон Беллергаузен. - Прошу присесть.

Спейсеры чинно рассаживаются вокруг круглого стола и начинается беседа: довольны ли они выделеными для поселения землями? Нет ли сложностей с коренным населением? Как спейсерам рубидские продукты? А ткани? А школы?

Конечно, не без трудностей. Местные косятся на пёстро разодетых соседей. Шокированы, а иной раз и возмущены их свободными нравами. Конфликтные комиссии работают, не покладая рук, но желательно большего содействия местных властей и полиции. Продукты неплохи, но натуральные дороговаты. Впрочем, с развитием генной модификации ситуация, возможно, изменится к лучшему.

Наконец, Вацлав Гарц переходит к главному:

- Мы бесконечно благодарны Славянии за приют и готовы помочь ей в войне с руситами.

- Разве ваши корабли вооружены? - вежливо удивляется Беллергаузен.

- Разумеется, хотя и не столь сильно, как хотелось бы. Но у нас есть и иные способы образумить царя сибирцев.

- Мы будем безмерно благодарны любой помощи, - в положении Беллергаузена - а оно шаткое в силу многих нестыковок - он рад любому союзнику.

- Также покорнейше прошу исключить моего сына из списков дезертиров. Сташек действовал по моему приказу. А теперь ему приходится жить на терминале.

Беллергаузен хмурится. Он военный, никогда ни от службы не бегал. К дезертирам отношение графа плохое. Но и Вацлав Гарц не под рябиной рождён. Заметив колебания старого бригадира, он предлагает выход: вернуть Станислава на службу в прежнюю часть, но уже под своим именем. Константин Адамович соглашается и беседа переходит в более конструктивное и конкретное русло.

В тот час, когда только-только занимается рассвет 19-го мая, Семьсот двенадцать  кораблей поднимаются из Радостного и Рокограда. Это двенадцать эскадр вместо одной и они готовы встретить врага. Адмирала Синегуба ждёт весьма паршивый сюрприз.