Пятая история про Бела

Алешка, по прозвищу Бел, как и всякий приличный человек жаждал ограбить банк. Ему снились лохматые пальмы и загорелые женские бедра, блестящие каплями моря; Алешка оголял золотой зуб, пальцы светились самоцветами, а вокруг шелестел дождь из бессчетных купюр.
Нет ничего проще чужого счастья – Бел кликнул друзей и чинно открыл рот: «Банк!». «Сильвупле», – захохотал Володя, как зацелованный. «Гран мерси!», – стукнул пол скрипучим сапогом Михай, и друзья обнялись. Цель благородно звенела и во исполнение задуманного рюмки пошли кругом – бутыли, выпячивая бока, послушно кончались и летели со стола. Слова делались ярче, в глазах просыпались миры, а компания множилась – черти прибывали на зов души и вежливо кланялись. Веселье лилось в глотки: Алешка дореформенно крестился, Володя гарцевал стулом, а Михай извечно мучился еврейским вопросом.
Ночь проглотила жизнь, а рассвет, отрыгнув ее обратно, погнал чертей из дому – друзья смахнули сон и оделись в праздник – с галстуками на удачу и пиджаками наружу – похмельные револьверы, наевшись пуль, отправились по делам.

В банке был шум: визжало бестолковое чадо и охранник с простреленной рукой молился о пышных похоронах; дамы ахали, кавалеры охали, а кассир блевал монетами и сверкал солью. Ограблению не хватало гармонии и Алешка сделал порядок: охранник обрел конфету, ребенок – душевный кастет; кассир, возбужденный дарами, с поклоном вручил благодетелю мешки с капиталом – и, моргнувши юбкам, троица ринулась навстречу року.
Улица стояла липами и смотрела маузерами – свинцовые личинки мечтали о крыльях, а мундиры – быть в наградах. «Стоять!», – и друзья изящно окаменели. «Руки вверх!», – и фараоны добавили в росте, но черный фургон змеиным броском атаковал из проулка, превратив мышиный отряд в расставленные кегли – грезившие фанфарами маузеры бились о тротуар, а, подхвативший налетчиков ветер, уже уносил добычу в разбойничьи карманы, пыля пустыней. Погоня иссохла как Аральское море, и покуда в носы ищеек била вонь поражения из брошенного фургона, четверо грязных цыган выходили из города, таща облезлую телегу с дохлой собакой.
«Хорошо», – улыбался Алешка, вытряхивая сердце на ряженых друзей и чудесно хромая для роли. Михай и Володя дымно курили, а четвертый, его звали Димас, воображал себя греко-католиком и теребил за холодным ухом смердящую псину, набитую свободой.