Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 50

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 50. Кавказское назначение

Весна тысяча девятьсот пятого года катилась по Российской империи грозным, неостановимым валом, навсегда смывая остатки прежней, дореволюционной тишины. Январские потрясения в Санкт-Петербурге глубоким шрамом легли на судьбу страны. «Политическая весна» князя Петра Дмитриевича Святополк-Мирского оборвалась внезапно: после трагических событий на Дворцовой площади он покинул пост министра внутренних дел, и на смену его «эпохе доверия» пришёл суровый военно-полицейский режим. Вслед за столицей революционный пожар охватил всю страну — забастовки на заводах, студенческие стачки и первые крестьянские бунты в Черноземье требовали от власти экстренных, чрезвычайных решений.

Граф Владимир Владимирович Мусин-Пушкин вернулся из своей затянувшейся сибирской инспекции в марте. Петербург встретил его настороженным гулом уличных патрулей и тревожным шёпотом в министерских коридорах. Великий маньчжурский транзит Крестьянского банка устоял вопреки падению Порт-Артура и тяжелейшему Мукденскому сражению — безналичные продовольственные сертификаты спасли снабжение армии, доказав казначейскую правоту Владимира Николаевича Коковцова. На Адмиралтейской набережной, 14 Владимира ждал огромный ворох документов, но времени на спокойный разбор сибирских ведомостей история ему не оставила. Революция стремительно поджигала национальные окраины империи, и самой опасной, кровоточащей точкой на карте стал Кавказ. Армяно-татарская резня и забастовки в Баку грозили полным отпадением края.

В один из ветреных апрельских дней Владимир экстренным экипажем прибыл в Гатчинский дворец. Поводом для визита стал Высочайший указ, всколыхнувший весь петербургский свет. Николай II, ища человека колоссального авторитета, боевого опыта и твёрдой руки, способного умиротворить полыхающий юг, принял решение восстановить упразднённое двадцать лет назад Кавказское наместничество. И этот тяжелейший пост был вверен тестю Владимира — семидесятилетнему графу Иллариону Ивановичу Воронцову-Дашкову. Старый генерал от кавалерии, бывший министр Двора, возвращался в Тифлис в ранге Наместника Его Величества и главнокомандующего войсками с неограниченными, фактически диктаторскими полномочиями.

В Малом приёмном покое гатчинских апартаментов Вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны было тихо, лишь за высокими окнами шумел весенний парк. Илларион Иванович стоял у окна, застёгнутый на все пуговицы своего парадного генеральского мундира, на лацкане которого поблёскивал орден Святого Андрея Первозванного. Его седые усы были задорно закручены, но в глубине умных глаз кавалериста читалась суровая государственная сосредоточенность. Рядом на шёлковом диване сидела Мари, бережно державшая батюшку под руку. На ней было строгое дорожное платье из тёмного сукна, а её благородное лицо выражало мягкую дочернюю тревогу за судьбу отца, уезжающего в самый эпицентр революционного террора.

— Ну-с, Володя, вот Государь и вернул меня в строй, — гулким, раскатистым баритоном произнёс Воронцов-Дашков, оборачиваясь к вошедшему зятю и крепко, по-мужски пожимая ему руку. — Плеве мёртв, Мирский в отставке, а Кавказ горит так, что из Петербурга этого пожара не потушить. Николай Александрович вчера на личной аудиенции прямо сказал: «Илларион Иванович, кроме вас, у меня там опереться не на кого». Я уезжаю в Тифлис через неделю.

— Это великая честь, папа, но и колоссальный риск, — негромко произнёс Владимир, подходя ближе и кладя свой портфель на стол. — Террористы объявили открытую охоту на высших сановников, на улицах Тифлиса и Баку рвутся бомбы. Одними казнями и военно-полевыми судами там порядок не навести, Кавказ не примет слепого насилия.

Граф Воронцов-Дашков упрямо наклонил голову, и в его осанке проступила та самая порода, которая когда-то сделала его ближайшим соратником Александра III. Его ордена тихо звякнули о пуговицы мундира.

— Военными судами я действовать и не соображаю, Володя. Моя программа для Кавказа — это широкие реформы, умиротворение сословий, открытие национальных школ и, главное, немедленный выкуп земель у местных ханов и беков ради наделения малоземельных крестьян. И вот здесь, зять, мне нужна твоя прямая, незамедлительная помощь. Я уже потребовал от Коковцова, чтобы в Тифлисе было экстренно открыто особое Кавказское отделение Крестьянского поземельного банка. Твоё ведомство должно прийти на Кавказ со своими безналичными целевыми сертификатами. Если мы дадим местным саклям землю и твёрдый казначейский кредит, революция на Кавказе захлебнётся за полгода. Твоя земская оценка — мой главный политический таран против местных латифундистов.

В разговор вступила Мари, её тёмные шереметевские глаза светились глубокой, спокойной гордостью за отца и мужа. Она ласково поправила воротник отцовского мундира.

— Папа абсолютно прав, Володя. Крёстная сегодня утром на Собственной половине прямо сказала мне, что восстанавливает наместничество ради спасения чести короны на юге. Твой Крестьянский банк должен стать экономическим щитом для папиных реформ в Тифлисе. Мы выдержали сибирский переселенческий кризис, выдержим и кавказский излом. Наша семья должна стоять единым государственным фронтом.

Владимир посмотрел на тестя, затем на жену, чувствуя, как внутри него с новой, непреклонной силой разгорается прежняя ледяная государственная уверенность. Реформа поземельной оценки земель, выстраданная им в кабинетах Петербурга, выходила теперь за пределы коренной России, превращаясь в инструмент большой геополитики империи на её самых бурных, опасных окраинах.

***

Поздним вечером, вернувшись из Гатчины, Владимир и Мари поднялись по внутренней винтовой лестнице наверх, в жилые покои Собственной половины квартиры под номером четырнадцать на Адмиралтейской набережной. Каменные ступени винтового пролёта дышали свежестью весенней Невы, которая за открытыми балконными дверями с шумом несла свои ладожские льдины в залив.

В большой гостиной квартиры было людно и необычайно шумно — известие о назначении дедушки Наместником Кавказа и его грядущем отъезде подняло на ноги всю большую семью Мусиных-Пушкиных. Слуги уже зажгли высокие бронзовые лампы под шёлковыми абажурами, и их мягкий свет ложился на раскиданные по ковру детские игрушки и раскрытые атласы. Старшие дети, тонко чувствовавшие важность и тревогу этого исторического момента, окружили вошедшего отца.

Девять лет исполнилось Роману — мальчик в строгом ученическом кителе чинно держал под руку семилетнего Володю-младшего, который увлечённо расспрашивал старшего брата о кавказских горах и черкесских саблях. Шестилетняя Варя деловито усаживала своих фарфоровых кукол в дорожный чемоданчик, объявляя, что едет вместе с дедушкой Илларионом в Тифлис. Трёхлетний Илларион, названный в честь своего знаменитого деда, упрямо топал вокруг отцовского кресла со своей деревянной лошадкой, сердито лепеча что-то на своём младенческом языке и упрямо хмуря свой крупный воронцовский лоб. За Лариком весело и неуклюже ползала маленькая Елизавета; Лизоньке шёл уже седьмой месяц, она родилась девятнадцатого сентября прошлого года, и её весёлый детский лепет наполнял комнату подлинным, неистребимым семейным счастьем.

Граф Воронцов-Дашков, приехавший вместе с ними из Гатчины, чтобы попрощаться с внуками перед дальней дорогой, опустился в глубокое кресло у стола. Он бережно подхватил на руки маленького тёзку Ларика, и его суровые генеральские усы задорно топорщились, когда малыш потянулся к золотому Андреевскому ордену на его груди.

— Ну-с, внуки мои, дед уезжает на Кавказ, служить Государю и наводить порядок, — гулким, ласковым баритоном произнёс старый генерал, прижимая к себе мальчика. — Роман, ты остаёшься за старшего в доме. Помогай матери и отцу. Володя, не балуй. Варя, береги кукол. А твой отец, Ларик, скоро приедет ко мне в Тифлис, привезёт кавказским крестьянам банковскую правду.

Мари подошла к отцу, нежно обняла его за шею и прижалась щекой к его серебряным эполетам. На ней не было оренбургской шали, её плечи в лёгком весеннем платье из муслина были тёплыми от домашнего уюта, который надёжно защищал этот дом от любых революционных стачек и террористических манифестов. Владимир стоял рядом, чувствуя, как великая цепь их славных родов прочно держит удары судьбы. Плеве был мёртв, Эдуард Плеске покоился под куполом собора, Коковцов прочно удерживал казначейский курс на Мойке, а их реформа оценки залогов становилась незыблемым законом империи.