Про стихи и Лену

     Однажды мне было девятнадцать лет, и у меня была подруга Лена. Собственно, она и сейчас есть.
Эта подруга Лена тогда как раз училась на филолога, очень хорошо училась и вскоре стала очень хорошим филологом да и сейчас остаётся таковым – думаю, лучшим филологом в Москве и Московской области, а может и не только Московской.
Лена вообще очень талантливая барышня – во всех отношениях.
Так вот.
     Лена тогда училась на филолога и как раз изучала стихосложение, и ей как раз задали сочинить какой-нибудь стишок – для примера.
Как я уже сказала, Лена была (да, собственно, и остаётся по сию пору) очень талантливой барышней, она уже тогда умела много такого, чему лично я до сих пор не научилась и вряд ли уже научусь. Но Лена совершенно не умела сочинять стихи.
А я как раз была влюблена в одного довольно милого знакомого юношу – как влюбляются только в девятнадцать лет: смертельно и навсегда.
И по этой причине я писала стихи про смертельно-навсегдашнюю любовь.
     Лена была очень обязательной и исполнительной барышней. Она очень старалась, но ничего сочинить не смогла и от отчаяния, должно быть,  просила у меня взаймы один стишок. Конечно, я не могла ей отказать, хотя тогда уже отчётливо сознавала несовершенство – своё собственное и своих стихов. Поэтому я долго держала их в тайне ото всех, кроме Лены – она же была моей лучшей подругой. Мои стихи Лене почему-то нравились, она даже переписывала некоторые в особую тетрадочку.
     И вот, осознавая всё вышесказанное с одной стороны и горя желанием помочь подруге с другой стороны, я предложила на выбор несколько стишков, чтобы она выдала какой-нибудь за свой – вполне себе невинная ложь во спасение.
Стишок был, как вы понимаете, про любовь к юноше и в заданную тему не очень укладывался, но мы подумали, что любовь – понятие настолько растяжимое и всеобъемлющее, что туда может поместиться почти всё. Собственно, я и сейчас так думаю.
На что мы рассчитывали? – да как обычно: на авось, что не спросят, пронесёт – и так далее, что вам рассказывать, вы и сами знаете, если были студентами.
     Но Лену спросили. Преподаватель прочитал, задумался и спросил, её ли это творение. Лена попробовала было соврать, но не смогла, она всегда была очень честной, и ответила, что это творение её подруги – то есть меня.
     Преподаватель подробно рассказал Лене, что её подруга (то есть, я), по-видимому, сильно увлекается поэзией Есенина, что само по себе не плохо, но уж очень явное копирование кумира не делает ей (то есть, мне) чести. К тому же копия всегда хуже оригинала, так что Лениной подруге (то есть, мне) надо много работать над слогом и стилем, может, даже искать собственный, если получится. В любом случае этот стишок никуда не годится, а нет ли случайно других стихов?
     Другие мои стихи совершенно случайно у Лены были, в особой тетрадочке. Их тоже подвергли критике – с точки зрения чрезмерного увлечения поэзией Есенина да и вообще.
     Надо отдать Лене должное, она даже слегка удивилась, прямо при преподавателе. Да и я потом, когда она мне рассказала обо всём, тоже сильно удивилась.
     Дело в том, что ни я, ни Лена никогда не увлекались Есениным.
Более того, я его просто не любила.
     Я всегда любила стихи Ахматовой. И сейчас люблю.
Лена меня утешала и продолжала с удовольствием читать мои стихи, а некоторые и переписывать в особую тетрадочку. Но я со свойственной мне решительностью восприняла всё сказанное преподавателем как приговор.
     Постепенно моя смертельная влюблённость "навсегда" перешла в категорию воспоминаний, приятных и разных.
     Примерно в это же время мне стало окончательно ясно, что больше меня никто и никогда не полюбит, и я решила бросить сочинять стихи.
Навсегда.