Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 51

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 51. Посланник министерства

Конец октября тысяча девятьсот пятого года превратил Санкт-Петербург в раскалённый, бурлящий и совершенно неуправляемый политический вулкан. Подписание Государем исторического Манифеста семнадцатого октября не только не умиротворило столицу, но и словно сорвало последние запоры с глухих шлюзов всеобщей анархии. Повсюду гремели бесконечные митинги, заводы Обводного канала стояли в глухой, непрерывной забастовке, а по проспектам, пробивая сырой невский туман, катились шумные манифестации под красными знамёнами. На Мойке, в залах Министерства финансов, чиновники с самого рассвета сжигали в изразцовых печах секретные ведомости: казна империи трещала по швам под бременем военных долгов и прекратившихся налоговых поступлений.

В этой исторической грозе ведомство финансов обрело совершенно новое руководство, ставшее главным щитом против аграрного реванша. Сергей Юльевич Витте, возглавивший реформированный Совет министров, продвинул на пост министра финансов своего верного ученика Ивана Павловича Шипова. Но для графа Владимира Владимировича Мусина-Пушкина главным и самым долгожданным событием стало Высочайшее назначение его ближайшего друга. Алексей Иванович Путилов официально занял пост товарища министра финансов и принял под своё начало руководство Государственным дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками. Тот конторский стол из карельской берёзы на Адмиралтейской набережной, 14, за которым Владимир сидел последние четыре года, теперь принадлежал Путилову. Но времени для взаимных поздравлений у друзей не было: Крестьянский банк оказался в самом эпицентре колоссального дворянского бунта.

Шипов и Путилов, понимая, что полыхающее Черноземье нельзя потушить одними казачьими нагайками Трепова, пошли на отчаянный, революционный шаг. Они разработали секретный циркуляр о подготовке принудительного выкупа помещичьих земель для немедленной перепродажи их крестьянским общинам до начала весеннего сева. Провинциальное дворянство, узнав об этом плане Минфина, буквально взвыло от ярости. Помещики в кулуарах Государственного совета публично называли Путилова мерзавцем, анархистом и предателем сословных интересов, а Николаю II ежедневно доставлялись панические записки с требованиями немедленно арестовать руководство банка за «революционные замыслы».

В этот предвечерний час двадцать восьмого октября в бывшем кабинете Владимира на Адмиралтейской набережной горела лишь одна настольная лампа под зелёным шёлковым абажуром. За высокими окнами Нева, потемневшая от осенних дождей, грозно билась о гранитные камни. Алексей Путилов сидел в кресле Управляющего, низко наклонив голову над первыми протестами курского предводителя дворянства. Его лицо, обычно бесстрастное, казалось серым от изнурительного, непрерывного дежурства, а под глазами залегли глубокие тёмные тени. Напротив него, застегнутый на все серебряные пуговицы строгого суконного кителя, стоял Владимир Мусин-Пушкин, крепко сжимая в руке массивный кожаный портфель со своими новыми документами. Назначенный личным чиновником особых поручений V класса при министре финансов, Владимир готовился покинуть столицу.

— Тебя проклинают во всех дворянских собраниях от Орла до Полтавы, Алексей, — негромко, но поразительно твёрдо произнёс Владимир, всматриваясь в утомлённое лицо друга. — Твой принудительный выкуп Плеве, будь он жив, выставил бы как открытый подрыв самодержавия. Помещики требуют от Государя твоей немедленной отставки. Ты идёшь по самому краю пропасти.

Путилов резко поднял голову, и его глаза за стёклами очков сверкнули прежним, ледяным казначейским азартом. Он с силой опустил ладонь на стопку дворянских жалоб.

— Пусть проклинают, Владимир. Если мы не дадим крестьянам землю этой зимой, к весне они сожгут все усадьбы до единой, и спасать Дворянский банк будет уже поздно. Наша земская оценка — единственный способ удержать империю от полного хаоса. Но в Черноземье у меня связаны руки, помещики бегают в Царское Село жаловаться ежедневно. Именно поэтому твоя миссия на Кавказе становится нашим главным, решающим фланговым манёвром. Наместник Воронцов-Дашков имеет на Кавказе диктаторские полномочия, и Дурново больше не сможет диктовать ему условия через жандармские циркуляры. Иван Павлович Шипов сегодня подписал твою кавказскую подорожную.

Путилов достал из сейфа и выложил на сукно стола плотный конверт, скреплённый личной сургучной печатью министра финансов.

— Ты едешь в Тифлис как личный посланник и «глаза» министерства. Твоя задача, Владимир, — используя ресурсы Крестьянского банка, немедленно развернуть на Кавказе нашу безналичную систему продовольственных и земельных сертификатов. Твой тесть требует открыть Кавказское отделение банка до начала зимних холодов. Если вы сумеете выкупить земли у местных ханов и беков и наделить малоземельных горцев наделами без петербургской волокиты, мы докажем Государю, что принудительный выкуп — это не революция, а спасение престола. Кавказ должен стать нашим главным полигоном.

Владимир бережно взял конверт Шипова и уложил его в портфель. Внутри него с новой силой разгоралась прежняя ледяная государственная уверенность. Его реформа поземельной оценки, выстраданная в кабинетах Петербурга, становилась теперь инструментом большой геополитики на полыхающих южных окраинах.

— Я выезжаю сегодня ночью, Алексей. Салон-вагон уже ждёт на перроне. Интендантство и местная кавказская бюрократия попытаются саботировать наши безналичные расчёты в Тифлисе, но за мной стоит авторитет Наместника и сухой казначейский расчёт. Мы удержим Кавказ.

***

Поздним вечером, вернувшись из министерских канцелярий, Владимир поднялся по внутренней винтовой лестнице наверх, в жилые покои Собственной половины дома. Каменные ступени винтового пролёта дышали свежестью осенней Невы, которая за открытыми балконными дверями с шумом катила свои свинцовые волны. Это были последние часы, которые ему предстояло провести в кругу большой семьи перед дальней, опасной кавказской дорогой.

В большой гостиной квартиры было непривычно тихо — известие об экстренном отъезде отца на Кавказ заставило детей притихнуть. Слуги уже зажгли высокие бронзовые лампы под шёлковыми абажурами, и их мягкий свет ложился на плотные ковры и дорожные чемоданы. Мари стояла у круглого стола, на котором лежала раскрытая карта Военно-Грузинской дороги. На ней было строгое дорожное платье из тёмно-зелёного бархата, подчёркивающее её царственную воронцовскую осанку, а её благородное лицо выражало мягкую, глубокую тревогу за мужа, уезжающего в самый эпицентр революционного террора и армяно-татарской резни.

Владимир тихо подошёл к жене, бережно обнял её за талию и прижался щекой к её тёплому плечу. Старшие дети немедленно бросились к отцу, ища защиты у его суконного министерского кителя.

— Я должен ехать, Мари, — Владимир вздохнул, осторожно коснувшись пальцами мягких волос спящей дочери. — Алексей и Шипов правы: если сейчас не запустить кавказские кассы, у твоего отца там просто не останется рычагов, кроме казачьих нагаек Трепова. Мы прорвали сибирский затор, сможем переломить и этот пожар. Главное — вы здесь, у Невы, остаётесь в самом эпицентре. Пообещай мне, что в случае уличных беспорядков ты сразу заберёшь детей и уедешь в Гатчину, к матери. За себя я не боюсь, а вот за вас на этой набережной у меня сердце не на месте.

Мари посмотрела на него долгим, глубоким взглядом. В её глазах не было паники — только та спокойная, глубинная вера, которая годами держала их семью в самые тёмные дни. Она мягко накрыла его ладонь своей рукой, чувствуя, как мелко подрагивают его пальцы от усталости.

— Поезжай и ни о чём не думай, — тихо, но поразительно твёрдо ответила она. — Крёстная вчера сама сказала папе, что в Питере сейчас всё равно порядка не добиться, а на юге вся надежда только на вас. Мы запрёмся на нашей Собственной половине, слуги верные, Гатчина рядом. Ты делай то, что должен, спасай папины реформы. А мы дождёмся тебя здесь, чего бы это ни стоило. Только возвращайся живым, слышишь? Больше мне ничего не нужно.