Сезон проливных дождей. Глава 2

Лето. Отказ от надежды

1.

Лето пахло разогретым асфальтом и её телом.

Они сгорали быстро — как два фитиля, подожжённых с двух концов. Май перетёк в июнь, а они всё не могли отлипнуть друг от друга. Работа, встречи, ночи — всё смешалось в один непрерывный поток, где утро отличалось от вечера только углом света на её плечах и степенью хрипотцы в его голосе.

Он отвёз её к морю в первый же  уикенд — не к тому озеру из мечты, а к настоящему, солёному, с тяжёлыми волнами и галькой, обжигающей ступни. Она заходила в воду медленно, по колено, по бёдра, смеясь нервным смехом, а потом ныряла с головой и выныривала уже другой — с блестящими глазами, с каплями на ресницах, с криком: «Иди сюда, здесь будущее!»

Он заходил осторожнее — всегда осторожнее, чем она, — но тоже заходил. И они плавали,а потом падали на горячую гальку, и соль на коже смешивалась с новым потом, и всё тело гудело жизнью.

— Я хочу от тебя ребёнка, — сказала она в одну из таких ночей.

Они лежали в съёмной комнате с открытым окном, море шумело в двадцати метрах, луна висела над водой, как разбитое зеркало. Он повернулся:

— Прямо сейчас?

— Нет. Но когда-нибудь. Хочу, чтобы от тебя. Чтобы остался. Ты и я. Понимаешь?

Он понимал. После сорока слово «остаться» значит больше, чем «быть». Он поцеловал её в лоб, в переносицу, в губы — медленно, обещая без слов.

— Значит, будет.

2.

Август начался с духоты и её странной бледности.

Она стала уставать — не как обычно, после долгого дня, а как-то иначе: выцветала к вечеру, будто кто-то выкручивал внутри неё невидимый реостат. Он замечал. Она отмахивалась:

— Жара. Лето. Я всегда так в августе.

Но он видел: не всегда. Как морщится, вставая со стула. Как однажды за ужином отложила вилку и сказала: «Что-то не хочется», — она, которая ела всегда жадно, набрасываясь на еду, как на жизнь.

Он спросил один раз. Она ответила: «Пройдёт». Он спросил второй. Она ответила: «Не сейчас». Он спросил третий, взяв её за руку и не отпуская, пока она не подняла глаза:

— У меня опять назначили обследование. На следующей неделе. Плановое. Не паникуй раньше времени.

Он не паниковал. Просто внутри что-то оборвалось и полетело вниз, как камень в колодец — долго, беззвучно, без всплеска.

3.

Неделя ожидания была жаркой, и медленной.

Они продолжали ходить на работу. Улыбались коллегам. Пили кофе. Даже занимались любовью — но иначе, чем раньше. Теперь в каждом прикосновении сквозило отчаяние. Она целовала его так, будто пыталась запомнить губами. Он держал её крепче, чем чем всегда.

Однажды ночью, после особенно долгой близости, она села на кровати и сказала в темноту:

— Если что-то не так, я не хочу, чтобы ты тратил меня, свре время. Ты слышишь? Я не позволю тебе стать сиделкой. Ты должен жить.

Он зажёг лампу. Встал напротив. Впервые за всё время в его лице проступила ярость — не на неё, на судьбу, на возраст, на эту чёртову несправедливость.

— Ты сама говорила: «не жертвовать собой». А теперь предлагаешь мне бросить тебя, если тебе станет плохо? Это и есть не жертвовать?

— Это честно, — сказала она тихо.

— Нет, — он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть. — Честно — это когда мы вместе до конца. Какой бы ни был конец. Ты поняла?

Она не ответила. Только закрыла глаза, и по щекам потекли слёзы. Он вытер их большими пальцами. Потом взял на руки, уложил обратно, укрыл и лежал без сна до утра, слушая её дыхание и считая каждый вдох.

4.

Результаты пришли во вторник.

Они сидели в кабинете врача — она на кушетке, он рядом на стуле, который под ним скрипел при каждом движении. Врач говорил долго, но они услышали только одно: рецидив. Метастазы. Время есть, но его меньше, чем думали.

На улице было плюс тридцать. Солнце плавило асфальт. Она вышла из клиники и закурила — впервые за полгода. Он стоял рядом, не мешая.

— Дом, озеро, дети, — сказала она пусто. — Всё насмарку.

— Нет.

Она повернулась:

— Что «нет»? Ты слышал то же, что и я. Мне нечего тебе дать. Я стану обузой через полгода, через год. А ты будешь возить меня на химию и ненавидеть каждое утро.

Он подошёл вплотную. Забрал сигарету, бросил в урну. Взял её за плечи — крепче, чем позволяла нежность.

— Ты дала мне весну. Ты дала мне море. Ты дала мне мечту о доме, о которой я не смел думать после сорока. Ты думаешь, я откажусь от тебя, потому что теперь трудно? Ты сама сказала: «Умею работать в условиях, когда непонятно, будет ли завтра». Теперь эти условия настали. Я не уйду.

Она смотрела на него долго. В серых глазах плясали искры — гнев, любовь, боль, надежда, которую она запретила себе чувствовать.

— Ты дурак, — сказала она наконец.

— Да. Влюблённый дурак. Это неизлечимо.

И она засмеялась — тем самым смехом, который он полюбил с первого собеседования. Обхватила его за шею, прижалась мокрая от слёз, и прошептала в ухо:

— Давай тогда жить. Не ждать. Жить. Каждый оставшийся день. До донышка.

5.

Они уехали из города через три дня.

Он сдал дела и уволился одним днём. Она закрыла больничный и тоже ушла — без сожалений, сказав: «Офис не то место, где стоит тратить оставшееся». Они сняли домик у воды — не озеро мечты, но маленькое водохранилище. Сосны, песчаный берег, скрипучая веранда. Собака, которую она подобрала на заправке по дороге. Чёрная, беспородная, с белым пятном на груди — она назвала её Авось.

Август догорал. Они жили дико, жадно, не по правилам. Завтракали шампанским и клубникой. Купались голыми при луне. Занимались любовью на веранде, рискуя быть увиденными редкими соседями, — и не отводили глаз, когда их действительно видели. Он писал рассказы, чего не делал двадцать лет. Она рисовала рассветы, закаты, сосны, его профиль — целую серию, которую назвала «Мой человек».

Мечта о будущем сузилась до масштаба одного дня. Но каждый этот день был полон до краёв. Они не обещали друг другу «навсегда» — это слово исчезло из лексикона, как ненужная валюта. Вместо него пришли другие: «сейчас», «сегодня», «ещё», «дальше».

Однажды на закате она сидела на коленях у него, укутанная в плед, хотя было ещё тепло. Её знобило — лекарства давали побочный эффект.

— Знаешь, что я поняла? — спросила она, глядя на воду.

— Что?

— Мы всё равно построили дом. Не из дерева и камня. Из дней. Из этой веранды. Из Авося. Из твоих рассказов и моих картин. Он уже есть. Он стоит. И он простоит, даже когда меня…

— Не говори так.

— Дослушай. Даже когда меня не станет. Ты будешь в нём жить. Ты будешь просыпаться от солнца. И я буду там — в каждой чёртовой картине, в каждой строчке. Ты понял?

Он не ответил. Просто прижал её крепче. Вода в озере стала розовой, потом золотой, потом серой.
 
Это был отказ от надежды — той, что смотрит в далёкое завтра. Взамен они получили другую: надежду на то, что сегодняшнего дня хватит. Что он стоит вечности.