Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 52

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 52. Дворец на Головинском

Вторая половина ноября тысяча девятьсот пятого года превратила Тифлис в раскалённое, бурлящее и совершенно непредсказуемое ущелье. Огромный, пёстрый город, зажатый между суровыми, выжженными солнцем гранитными кручами Мтацминды и мутными, бешено катящими свои жёлтые воды потоками Куры, казался погружённым в состояние странного, полувоенного оцепенения. Над плоскими крышами саклей старого Шайтан-базара и изящными европейскими фасадами парадного Головинского проспекта неподвижно висел плотный, сизый дым от костров. Казаки Собственного Его Величества конвоя жгли их прямо на мостовых, укрывая коней от сырых, пронизывающих ветров кавказского предзимья. Мирная, созидательная жизнь окончательно уступила место тревожному ожиданию.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин прибыл в резиденцию Наместника на одиннадцатый день своего изнурительного кавказского пути. Военно-Грузинская дорога, занесённая ранними лавинами на Крестовом перевале, едва пропустила министерский экипаж. Копыта сытых почтовых лошадей то и дело скользили по обледенелому краю бездонных пропастей. Конвойные урядники Эриванского полка всю дорогу держали карабины на взводе, высматривая в тумане засады анархистов или боевых дружин армянского «Дашнакцутюна». Назначенный личным чиновником особых поручений V класса при министре финансов Иване Шипове, Владимир перешагнул порог тридцать четвёртого года в дороге, и этот возраст принёс ему ту самую звенящую, ледяную собранность, какая бывает у бывалых офицеров перед началом решающего боя.

Парадный дворец Наместника на Головинском проспекте, выстроенный в строгом классическом стиле, напоминал сейчас осаждённую военную цитадель. Высокие чугунные ворота были наглухо закрыты, за ними топорщились штыки дежурной роты пехотинцев. В просторном внутреннем дворе, прямо на парадных гранитных ступенях, спали в сёдлах казаки в кавказских черкесках, подпоясанные серебряными кинжалами. Внутри здания, в бесконечных анфиладах парадных залов, шёлковые обои которых ещё помнили визиты Александра II, царил хаос экстренной мобилизации. Ведомственные курьеры сбивались с ног, разнося шифрованные депеши из Кутаиса и Баку. Местная кавказская бюрократия — грузинские князья-тавады в парадных чекменях и холёные петербургские чиновники канцелярии — кулуарно шептались по углам, испуганно обсуждая манифесты всеобщей октябрьской стачки.

Владимир шёл по коридорам Собственной половины дворца скорым, решительным шагом, крепко сжимая в руке массивный кожаный портфель, где лежал секретный конверт Шипова с личной сургучной печатью министра финансов. Его суконный дорожный китель был покрыт тонким слоем кавказской пыли, но осанка оставалась безупречно кавалергардской. В приёмной Малого кабинета его встретил личный секретарь Наместника, который лишь молча и понимающе кивнул, мгновенно распахивая перед столичным посланником тяжёлые дубовые двери.

***

В Малом кабинете Наместника, окнами выходившем на засыпанный жёлтой листвой Александровский сад, было натоплено до хрипоты, но атмосфера казалась наэлектризованной до предела. Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков стоял у огромного стола, на котором гигантскими рулонами были развёрнуты карты генерального межевания Тифлисской и Эриванской губерний. Семидесятилетний генерал от кавалерии выглядел утомлённым, его суровое, породистое лицо с крупными чертами осунулось за эти месяцы революционного пожара, а седые усы были сердито закручены. На нём был скромный генеральский мундир без лишних орденов, лишь на груди тускло поблёскивал знак Георгиевского креста. Рядом с ним, сосредоточенно хмурясь над стопкой только что расшифрованных депеш, сидел Николай Леонидович Петерсон, директор Канцелярии наместника, координировавший весь колоссальный бумажный поток полыхающего края.

— А, Володя! Наконец-то! — гулким, надтреснутым от усталости баритоном произнёс Воронцов-Дашков, делая быстрый шаг навстречу зятю и крепко, до хруста в суставах, пожимая ему руку. — Я уж думал, тебя лавины на Гудауре похоронили. Садись скорее к огню. Николай Леонидович как раз докладывал мне о положении дел в Кутаисской губернии. Там крестьяне в Гурии устроили свою собственную республику, изгнали урядников и отказываются платить подати. Кавказ полыхает с четырёх концов, и если мы не решим земельный вопрос до наступления весеннего сева, одни казачьи нагайки нас не спасут.

Владимир прошёл к столу, раскрыл портфель и решительно выложил на сукно перед тестем и Петерсоном плотные листы секретного меморандума Министерства финансов.
— Иван Павлович и Алексей передают вам свой самый горячий привет, папа, — твёрдо произнёс Владимир, расстёгивая верхние пуговицы кителя. — Путилов официально принял дела Управляющего поземельными банками в Петербурге. И наш ответ на кавказский пожар готов. Перед вами — Высочайше утверждённый проект устава особого Кавказского отделения Крестьянского поземельного банка. Мы привезли в Тифлис ту самую механику безналичных целевых сертификатов, которая этой зимой спасла Транссиб и снабжение армии в Иркутске.

Николай Леонидович Петерсон недоверчиво прищурился, его лицо выразило лёгкую, чисто скептическую чиновничью усмешку. Он поправил очки и наклонился над бумагами.

— Безналичные сертификаты из Петербурга… Это прекрасно звучит в стенах финансового ведомства на Мойке, граф Мусин-Пушкин. Но Кавказ — не Сибирь, и наши крестьяне не станут сеять овёс по вашим столичным бумажкам. Здесь веками земля принадлежала крупным мусульманским бекам и нашим грузинским князьям-тавадам. Вы хотите, чтобы Крестьянский банк начал принудительный выкуп этих вековых родовых имений? Да наши князья в Государственном совете поднимут такой бунт, перед лицом которого померкнут любые анархистские стачки в Баку! Поместное дворянство Кавказа не отдаст ни единой десятины своей земли под ваши казначейские векселя.

Владимир повернулся к директору Канцелярии, и его взгляд стал ледяным, шереметевским, лишённым всякого светского пиетета перед местным авторитетом.

— Князья-тавады, Николай Леонидович, могут выбирать, — чеканным, весомым тоном произнёс Владимир. — Либо они добровольно сдадут банку свои обременённые долгами и полыхающие имения по нашей жесткой земской оценке, получив за них твёрдые государственные обязательства и гарантированный доход Кредитной канцелярии. Либо через два месяца местные малоземельные горцы просто сожгут эти усадьбы дотла, как это сейчас происходит в Полтаве и Курске, и тогда Дворянский банк не выплатит им ни единой копейки. Иван Шипов дал мне чрезвычайные полномочия. Кавказское отделение банка открывается в Тифлисе завтра утром. Мы свяжем наши кассы напрямую с аппаратом Наместника. Деньги пойдут не наличными рублями, которые так пугают полицию, а в виде целевых аграрных сертификатов на покупку инвентаря и рабочего скота на казённых складах.

Граф Воронцов-Дашков с шумом опустил свой массивный кулак на стол, заставив латунные приборы тихо звякнуть. Его глаза азартно блеснули, а суровые усы задорно топорщились. Он посмотрел на Петерсона с той непреклонной твёрдостью, за которую его так ценил Александр III.

— Володя абсолютно прав, Николай! Довольно кулуарных совещаний и сословных поблажек! Казна империи даёт нам в руки реальный экономический таран. Если мы дадим местным саклям землю и честный казначейский кредит без петербургской волокиты, революция на Кавказе захлебнётся за полгода. И никакие полицейские циркуляры Дурново или Трепова нам не указ! Я своим приказом Наместника утверждаю устав Кавказского отделения. Завтра же, граф, приступайте к ревизии Тифлисского губернского казначейства. Мы выжмем из местных латифундистов каждую десятину мёртвых залогов. Преемственность курса Витте будет доказана здесь, на Кавказе.

***

В отведённых Владимиру дворцовых покоях, куда он вернулся после тяжёлого министерского дня, было тихо. Слуги уже зажгли высокие бронзовые лампы под зелёными абажурами, но их мягкий свет лишь подчёркивал казённую строгость интерьеров. Из приоткрытой балконной двери тянуло ночной прохладой и мерным, глухим шумом сонных платанов Александровского сада, смешивавшимся с далёким, тревожным перекликом казачьих патрулей на перекрёстках Тифлиса. Владимир утомлённо присел к столу, раскрывая портфель с циркулярами Шипова. Острое чувство одиночества в этом чужом, воюющем городе навалилось на него свинцовой тяжестью — мысли упрямо возвращались на север, в дом номер четырнадцать по Адмиралтейской набережной, где Мари с детьми осталась в самом эпицентре петербургского хаоса.

Дверь в покои негромко скрипнула. Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков вошёл поздно, уже сняв парадный мундир и оставшись в простом суконном сюртуке. Старый генерал выглядел изнурённым, он тяжело опустился в глубокое кресло напротив зятя и устало потёр воспалённые от долгого чтения карт глаза. Его суровые усы были сердито опущены. Владимир молча налил ему в стакан прохладной ключевой воды из стеклянного графина.

— Ну-с, Володя, устроился? — тихо, с глухой отеческой заботой спросил Наместник, принимая стакан. — Рад, что ты добрался живым. Военно-Грузинская сейчас — не лучшее место для прогулок чиновников Минфина. Николай Петерсон мне доложил, что местное дворянство тавадов уже готовит тайную записку Государю в Царское Село. Панически боятся твоей земской оценки доходности земель. Петерсон прав в одном: они поднимут бунт. Выдержишь завтра в казначействе?

— Выдержу, Илларион Иванович, — твёрдо ответил Владимир. — Алексей Путилов в Петербурге прикроет наши кассы от Госсовета, а у меня на руках чрезвычайные полномочия для ревизии. Местной аристократии придётся подчиниться закону. Либо они сдадут банку свои обременённые недоимками имения по сухой казначейской оценке, либо через два месяца малоземельные горцы в Гурии просто сожгут эти усадьбы дотла. Волынское золото Бродского научило нас твёрдости, научим ей и кавказских латифундистов. Моё сердце не на месте только за Мари и детей. В Питере сейчас, после Манифеста, уличная анархия. Набережная у Зимнего дворца — в самом эпицентре.

Илларион Иванович понимающе вздохнул и крепко, по-мужски сжал плечо зятя своей крупной, узловатой ладонью.

— За Мари не бойся, Володя. Моя дочь — воронцовской породы, она не из пугливых. Мари вчера прислала мне с нарочным короткое письмо из дома. Пишет, что в Питере сейчас действительно неспокойно, но они заперлись на своей Собственной половине, слуги верные, а Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна держит под контролем гатчинское направление. В случае первых же серьёзных беспорядков Мари соберёт детей и уедет под защиту крёстной. Она просила передать тебе: «Пусть Володя делает свой долг, спасает папины реформы и кавказские сакли от нищеты, а мы дождёмся его здесь, чего бы это ни стоило». Так что думай о деле, граф. Наша правда и сухой казначейский расчёт — единственный способ удержать Кавказ от резни.

Владимир поднялся, провожая тестя до дверей и всматриваясь в далёкие, тревожные гудки паровозов с тифлисского вокзала. Слова Мари, переданные отцом, вернули ему прежнюю ледяную государственную уверенность. Ради будущего их детей, ради того, чтобы огромная империя стояла на прочном фундаменте закона даже под бурным кавказским небом, он был готов принять этот новый, южный вызов истории.