Время говорить. Глава 13. В жизни всегда есть мест

Михал Егорыч снова вёл «молодёжь». Он на ходу срывал то цеплявшиеся за одежду верхушки подмаренника – мелкие белые цветки, то выискивал взглядом только ему известную траву и ловко срывал её не останавливаясь, то выбирал попавшие листья подмаренника и других растений из букета, отбрасывая их в сторону. Идя от церкви домой через луг, старый сельчанин набрал пышный белый букет.
Когда все втроём вышли из высокой луговой травы, Славик тут же вклинился между приятелем и отцом. Городской учитель сделал вид, что не заметил этого. Мужчины направились к деревне через берёзовую рощицу с мелким подлеском, по той же широкой тропе, местами заросшей травой, что и в начале пути – к церквушке.
- Это лекарственная трава? – поинтересовался Пётр Петрович у старика, указав на букет.
- Ага. Организьм подымаеть. Почки, печень.
- Чистит?
- Так, так. Испокон века той-то травой подымалися опосля болезней. Кажное лето заготовляли. И я тожа по старому вобычаю.
- А как называется?
- Кашка.
- По научному – подмаренник белый, – пояснил Славик.
Дед взглянул на сына, кряжистого, как молодой дуб, и с горечью подумал: «Моя младость улетела. Настал яго черёд править. Но ёсть яшшо у мяне силёнка, за просто так не сдамся». Пробормотал:
- Ну, енто ты по-свойму кажешь. А мы кашкой имянуем. – Тряхнув букетом лекарственной травы, громко предложил «сынину» гостю: – И табе трэба попиться той-то трауки.
- Вначале нужно противопоказания узнать. Не спеши, – остановил сын отца, сделав разделяющее движение рукой между собой и им.
- Ну, енто вы сами… – насупился старик и повернул голову в другую сторону, делая вид, что ищет глазами грибы.
Птицы в тишине тенистой рощицы наперебой хвалили солнце. Так сладко стало на душе горожанина, что ему нестерпимо захотелось поднять настроение старому человеку.
- Можно попробовать «попиться», – сказал Пётр Петрович.
- Молодчина, шчо не отказваешься, – приободрился старик.
- Пётр, не стоит рисковать здоровьем только ради того, чтобы кому-то угодить, – дал приятель практичный совет. – А ты, отец, не провоцируй человека на необдуманные поступки. У него сердце больное. Ты же думай.
Старик тут же задал вопрос гостю:
- Не расспросил попа, игде можно табе пользу прыносить?
- Нет.
- А чаго? – строго потребовал ответа старший Малеев.
Славик, неодобрительно глядя на отца, покачал головой.
- Зачем мне это? – удивился Никитин. 
- Отец, священник такие вопросы не обсуждает с прихожанами. Он не кадровик, а церковь не предприятие.
- Вишь, як таперича. А раньша усё поп решал.
- То раньше. Теперь другое время. Пётр сам работу найдёт. Он ещё никуда не ходил. В отпуске, – сказал Славик, поняв по-своему слова отца. 
- Я был полезен в школе, работая с детьми. И по-прежнему хочу быть полезен людям. Только где? Кому я, больной, теперь нужен?
- Да много игде. Не горюй. Ты чаловек вучёнай, – успокоил старик гостя. – У жизни розные случаи бывая. Часом – с квасом, порою – с водою. Можа такай-то минута выпасть, шчо усё разом решится. Так-то прыдется, шчо и ворожейка не угадаеть. Кажу табе напрямки: на усё воля Божья. Без Яго ничёго не сробится, хуть головой бейся об зямлю.
Ряды белоствольных берёз поредели. Показалась деревенская окраина: первые дома, пустующие, с прогнившими крышами. Тихим, добрым шелестом тонкие берёзки провожали людей на небольшую поляну, после которой начиналась песчаная дорога деревенской улицы.
- Пётр, нельзя зацикливаться на болезни, иначе она, как цунами, тебя накроет. Заработаешь депрессию. И на этом жизнь закончится, – предупредил Славик.
- Малай, скрябися наружу с ямы, – проговорил Михал Егорыч, срывая на ходу синие колокольчики.
- Из какой ямы? – спросил Никитин старика, досадуя на его народную манеру говорить метафорами.
- Ну, якой жа? Тольки шчо Славик говорил о болезни. Скрябися, шчо ёсть мочи.
- Я иногда ваш образный язык с трудом понимаю. Что значит «скрябися»? – обратился Никитин к приятелю.
- Выкарабкивайся, – объяснил Славик Малеев.
- Да я и так выкарабкиваюсь, скребусь изо всех сил. Но порой обстоятельства сильнее человека.
- А ты, малай, не спеши, – хитро улыбаясь, сказал Михал Егорыч. – Говорють жа табе: не усё у нашай жизни человечьей силой перебарвается. Господь-батюшка усё и усех видить. Молися, и Ён услышить. Молися, – твёрдо повторил старик. – Ты, слышь? – протянул он руку к Никитину, чтобы по привычке ткнуть пальцем, но не дотянулся: между ним и собеседником шёл сын. – Почаща молися Богородице, Царице Небеснай. Яна жа уседа чаловека уважить, ежли ён с доброй душою просить. И у нашай церкве проси. Яна хуть и малая, да иконы жа ёсть. – Неожиданно старик предложил: – Можа, подмогнете мене у дворе?
- Помогу, – тут же согласился Славик. – Много у тебя работы?
- Хватить, не бойсь.
- Пётр, подождёшь, пока я отцу помогу? Примерно с час.
- И я могу поучаствовать, – предложил свою помощь Никитин.
- Я бы не советовал тебе. Вдруг снова… – намекнул Славик на болезнь гостя.
- Ладно, Пятровичу дадим, шчо попроща, шчоба не устал и одёжу не спортил. А ты у мяне переопрянешься .
Старик предложил срезать угол. Прошли «задами», через тесный проулок, между огородами и хозяйственными постройками соседей. Заросли крапивы почти полностью отвоевали проулок у сельчан, оставив им хорошо утоптанную полоску земли. Жгучий сорняк словно охранял огороды с покосившимися заборчиками от приезжей, городской ребятни, срывавшей с грядок всё подряд. Михал Егорыч посоветовал своей «молодёжи» приподнять локти, чтобы не получить волдыри от крапивного ожога.
- Ну во, я вас сразу вывел на мою вулочку, – бодро произнёс отец приятеля, когда все трое очутились на короткой узенькой улице. – Чаго такой-то круг обдавать, с того конца?
Никитин посмотрел вперёд, затем оглянулся. Насчитал восемь домов: деревянных, с покрашенными фасадами, и шлакоблочных. Не было ни одного кирпичного. Только незамысловатые цветы, кусты сирени и акации, невысокие рябины скрашивали русскую скромность.
- Так у вас в деревне не три, а четыре улицы? – спросил горожанин приятеля.
- Нет, три. Просто третья улица, – показал Славик в ту сторону, откуда пришли, – самая старая в деревне, и она полностью сохранилась. Но были ещё три улицы. Им не повезло, они давно переулками стали. Вот отец и живёт в таком переулке, – провёл он крупной тяжёлой рукой вдоль силуэтов домов. – Здесь всего-то восемь домов. А дальше, – кивнул приятель влево, – ещё есть два переулка, тоже остатки от довоенных больших улиц.
- Наши вулицы пострадамши от войны, – подхватил Михал Егорыч. – Некоторыя хаты так-то были разбуравлены бомбами, шчо уже ничёго нельзя было вернуть. А на пожарищах да на месте порушенных хат испокон века никто не строился. Несчастья замучуть, сам сбяжишь. Во и строился люд на свободных мястах. А порушенныя хаты со уременем траувой позаросли. Так-то наш луг образовамшись. На ём совхоз высадил гай.
Никитина снова удивило незнакомое слово, притягательное своей необычностью. Он примерно представлял, что оно могло обозначать. Но Пётр Петрович, много лет работавший в школе, привык «въедаться» во всё новое, не любил, когда оставалось хоть что-то непонятым, поэтому сейчас решил выяснить, какое точное значение имеет неизвестное слово.
- Гай – это роща?
- Так, так. Я по-старому имяную.
- Отец в детстве долго жил рядом с потомками белорусов. Их тогда много было в округе. Вот и гомонит на белорусской мове, – пошутил Славик.
- Ну, енто ладно. Пошлитя к хате, – повёл Михал Егорыч за собой Славика и Петра. – Тама, вижу, Паша копошится.
Наискосок от проулка твёрдо стояла густо побелённая шлакоблочная хата, с маленьким палисадником, обнесённым облупленным заборчиком. В палисаднике яркими фонарями, отражавшими свет солнца, полыхали деревенские георгины – золотые шары. Возле заборчика мирно копались куры, но, увидев людей, с квохтаньем разбежались. Недалеко, в чьём-то дворе, громко залаяла собака.
Рядом с маленьким деревянным крылечком тётя Паша вытрясала половики, вешая их затем на правую сторону облупленного заборчика. Хозяйка уже переоделась в светло-розовый халат и казалась расплывшимся пятном на фоне синих васильков, растущих с левой стороны от крыльца, под самыми окнами хаты.
- Паша, работникоу веду, – радостно прокричал дед, выбросив вверх руку с букетиком белой кашки и синих колокольчиков, словно празднуя победу. – Чичас усе дела сробим, красатуля ты моя. Дяржи-кя, енто табе, – протянул гражданской жене букетик.
- О-о, якая красота, – поднесла женщина букет к лицу. – Свежия яшшо, нежныя. Спасибо, дай Бог табе доброго здоровьица, – погладила гражданского мужа по плечу.
- Какой у нас фронт работ? – поинтересовался Славик.
- О-о, золотыя вы мои, – всплеснула пухлыми руками тётя Паша. – У вас своих хлопот хватаеть, шчо жа вы отнимаетя сябе от дялоу?
- Ничего, и свои сделаем.
Тётя Паша перевела взгляд на Никитина и улыбнулась:
- И гость ваш прышедши? Ён жа чистую одёжу спачкаеть. Миш, трэба яму шчо-то надеть, – мягко сказала своему хозяину женщина, довольная его вниманием.
- Не бойсь, не спачкаеть. Прыдумаем шчо-нибудь.
Деревенская хозяйка снова поднесла к лицу полевые цветы.
- Пойду пока у хату, красоту твою у банку поставлю. – Тёти Пашино круглое лицо просияло солнечной улыбкой.
- Паша, я с ребятами у двор через огородчик  пройду.
- Ага, идитя. Я туда к вам чичас выйду, тольки половики у хате застелю.
По узкой травяной полоске в палисаднике, под окнами хаты, мужчины гуськом направились к калитке, ведущей во двор. Прошли мимо золотых шаров, стоявших живой стеной и наполовину закрывавших два окна. Старый хозяин протянул руку через заборчик, повернул вертушку и распахнул калитку.
Почти вся земля во дворе была покрыта травой. Было заметно, что хозяин два-три дня назад косил траву: ещё не успели отрасти верхушки. На заднюю стену хаты смотрели сарай, курятник, дровяник и три куста черёмухи, вытянувшиеся в ряд перед калиткой, открывавшей вход в огород. Мелкие птицы, скрываясь в листве черёмухи, забавляли людей песнями. Под глухим окном кухни стояли перетянутые железными обручами две пустые деревянные бочки, на сто двадцать литров каждая. От сарая, обложенного золотистой соломой, к старой ветле была натянута верёвка, на которой висели постиранные фартуки, полотенца, футболки и платья. К сараю прислонилась лесенка, а рядом с ней лежала пятилитровая пластмассовая бутылка. Почти посередине двора в алюминиевом тазу с водой лежали собранные с грядок огурцы. К дощатой поверхности курятника прижались самодельные козлы для распиливания брёвен, и тут же на опилках громоздилась высокая груда чурбаков.
- С Пашей позавчёрась десяток брёвен распилили двуручкой . Не успел поколоть, – важно сказал хозяин, хвастаясь оставшейся в руках силой.
Дровяник, распахнув дверь, словно ухарь , хвалился заготовленными дровами. Возле порожка дровяника выглядывала тряпичная сумка с мелкими инструментами.
- Так, слухайте сюды, ребяты, – скомандовал Михал Егорыч. – Слаувик, табе трэба наколоть дрова и наносить воды у бочки для полива. И хорош. Колун  у дроувнике стоить, бак и тачка – у сенцах. А табе, Пятрович… – дед задумался. – Чё ж табе-то? – почесал он затылок.
- Он пусть дрова складывает в дровник, – нашёл Славик Малеев дело приятелю.
- А сумееть ён?
- Складывать дрова в кладушку  – особых умений не надо. Кладушка уже начата. Подкладывай да подкладывай сверху.
- Смогёшь, Пятрович? – подступил к Никитину старый хозяин.
- Если что не так, вы подскажете, – принял предложение горожанин.
- Молодчина. – Кивнул сыну: – Не перечить. У жизни разбярается. – Сказал гостю: – Дам табе свою спецовку. Накинешь поверх рубахи. Ну а брюки… – посмотрел вниз, на новые брюки Никитина, – будь поаккуратней, и усё.
- Одежда – это одно, – напрягся Славик. – А здоровье? Как себя чувствуешь? Сможешь? Только ничего не скрывай. Лучше в доме посиди.
- Нормально я себя чувствую. – Никитину было немного неприятно, что его болезнь поставили выше его самого.
- Смогёть, ладно, – поддержал горожанина Михал Егорыч. – Ён сябе лучше зная.
- Нитроглицерин дома оставил? – не отступался приятель.
- Я его всегда с собой ношу, – достал Никитин из кармана полосатой рубашки пластинку с таблетками.
- Ну, ладно, – немного успокоился Славик. – Если устанешь, сразу иди в дом. Не геройствуй. Мы люди простые – поймём.
- Ну, давайте-кя, начинайтя своё, а я Паше подмогну.
Михал Егорыч ушёл в хату, а приятели занялись заготовкой дров. Тупой звук тяжёлого топора, с лёгкостью коловшего чурбаки, и бойкий стук бьющихся друг о друга поленьев в навале, звучали беспрерывно. Славик так умело работал колуном, что Никитин сравнил приятеля с мультяшным героем, которому любая работа нипочём. Даже куры, перелетев с улицы в палисадник, сбежались к заборчику и, как любопытные деревенские бабы, заглядывали во двор через промежуток между штакетинами и тихо квохтали.
Складывать дрова оказалось непросто: тяжело с непривычки носить охапки поленьев: сбивается дыхание и устаёт спина. Однако Пётр Петрович не хотел выглядеть слабым и больным в глазах нового приятеля-богатыря. На частые его вопросы о самочувствии отвечал: «Всё нормально».
Двое приятелей работали полтора часа. За это время старые хозяева дважды выходили во двор. Тётя Паша сначала забрала таз с огурцами, а потом вышла, чтобы спросить у гостей, что им лучше приготовить на обед. Михал Егорыч, помогая жене, взял в дровянике охапку поленьев для русской печи, отнёс в дом, и вскоре густой дым повалил из трубы и потянуло гарью. Позже хозяин вызвался помочь горожанину уложить в дровяник поленья, быстро вылетавшие из-под сноровистой руки сына.
Никитин, трудясь в паре с Михал Егорычем, осмелился снова спросить его, почему он так невзлюбил высокую старуху.
- Неужели всему виной только сплетни? Нужно быть выше этого, – высказал городской учитель один из своих жизненных принципов.
- Енто усё барские замашки, – с явным недовольством ответил старик, укладывая поленья в кладушку. – Вы их перенямши от балаболоу. А жизня показваеть, шчо сами яны, тый-то балаболы, у свои россказни не больно верють. Сплетни сплетням рознь, Пятрович. Порой ежли не дашь отпор, то буди ходить у дурнях. Шчо кажешь на енто? – заглянул в глаза учителя.
- В какой-то степени это верно… – начал Никитин.
- Во усех степенях верно, Пятрович, – перебил его Михал Егорыч. – Невинная ты душа, – с отеческой любовью посмотрел на добродушного гостя и заспешил к навалу поленьев. Сидя на корточках, набирал следующую охапку и поучал: – Ненавистники по розным прычинам возникають. Водин прывык из людёу верёуки вить, а мною – не получилося попользоваться. Вот и узбеленился. Уторый хотел мяне подкузьмить, а я яму по зубам дал: такоя-то яго качество выдал пред людями, шчо ён подпрыгнул от злости. Як жа ён, такий хорошай у людских вочах, разоблачён таперича? И люди говорють яму напрямик, у вочи: сам-то ты кто, шчо людёу хаял? Во так-то я и нажил сабе ненавистникоу. – Охнул, тяжело встав с дровами на одной руке: – При устрече игде-нибудь стараются мене гадость казать. – Уложив дрова в поленницу, продолжил: – Да як кажуть? Хы-хы, – посмеялся старик над людской злобой. – Прокричать пакость, кады поравняются со мною при устрече, и тут жа прочь бягуть, шчоба не услыхать шчо-нибудь от мяне. Быдто я в ответ и не говорил им ничёго. Так-то, малай.
- Сложно жизнь устроена, – засомневался горожанин в правильности рассуждений деревенского старика.
Умудрённый жизнью старик взял за локоть горожанина:
- А ты не усложняй, Пятрович. Мир, кажу табе, дужа простой. Проща мира ничёго нетути. Да ты сам поглядай кругом  сябе. Енто балаболы яго сделали сложным: много попрыдумали того, шчо и сусим нетрэбно чаловеку. Людёу по богатству чтять. Деньги ёсть – Михал Ягорыч, денег нет – Ягорка-сволочь.
- Всё поколол. Один пень остался. – Славик поставил колун на пень и победно опёрся на топор, как викинг из западного кинофильма.
«Да чем Славик не викинг? – залюбовался им Пётр Петрович. – Такой же мощный, сильный. Никакие культуристы ему и в подмётки не годятся: они – груда бесполезных мускулов».
Старик и гость ещё носили поленья в дровяник, а мощный викинг принялся за второе дело. Взяв сорокалитровую молочную алюминиевую флягу, навесил её на крюк железной тачки, чтобы отправиться к колодцу.
- Это далеко? – отдышавшись, спросил Никитин приятеля.
- Рядом, через три дома, – с улыбкой проговорил тот и легко толкнул перед собой тачку, выходя со двора.
Переулок сразу ожил. Снова залаяла чья-то собака. Загоготали на улице потревоженные гуси. Послышались звонкие детские выкрики, старческие мужские голоса.
Не успел Никитин закончить свою работу, как Славик уже наполнил две бочки водой.
- Быстро ты всё делаешь, – восхитился горожанин проворством деревенского жителя.
- Мне не привыкать.
Два приятеля во дворе Михал Егорыча потратили чуть больше двух часов. Сам хозяин признался, что за два часа его «работники сробили» то, что он наметил сделать за два дня.
- Спасибо вам, ребяты, – поклонился хозяин помощникам.
- Ну, что вы, Михал Егорыч? Зачем? Мне даже неловко, – застеснялся Никитин.
- Так у стариков принято благодарить за помощь, – успокоил Славик совестливого горожанина и крепко пожал ему руку. – Что, уже непривычно видеть человечное отношение к людям?
- Читал о подобном русском обычае, но и подумать не мог, что он где-то сохранился.
- Слава Богу, ещё остались в России люди.
- Вспомнил Лермонтова: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя: богатыри – не вы!» Нет среди нашего поколения таких богатырей, с громкими подвигами, – сказал Пётр Петрович то, что часто слышал по телевизору.
- Жизня, Пятрович, испокон векоу на подвигах держалася. И чичас держится, – сказал старик. – Тольки подвиги стали неприметныя. А чаго? – задал вопрос горожанину. – А того, шчо не прымечаеть их люд. Сатана туману напустил, – ответил на свой вопрос старый сельчанин. – Но от ентого подвиги ниже не стали. Мы не зная, Пятрович, який подвиг у Бога боле ценен: тихий аль дужа громкий. Делай своё дело, якое должён, на совесть, а Бог сам разбярется, кто из людёу який. Разве вы со Слаувиком чичас не подвиг свершили? Ну, енто ладно. – Хозяин неожиданно взмахнул рукой и позвал: – Пошлитя у хату, час вобеда.
Прошли до середины тёмных длинных деревянных сенцев, второй выход которых вёл на веранду. Дед, открыв дверь, обитую толстым дерматином , первым зашёл в хату и крикнул:
- Паша, готово варево? Ребяты натрудимшись, голодныя. И я тожа проголодамшись.
- Усё готово, – сказала тётя Паша, раскрасневшаяся возле русской печи. – Тольки я сёдня варево не готовила. Слаувик просил свежай капусты  сварить.
- Добрая дело. – Старик снял войлочные боты.
Подала нежный голос кошка, встретив хозяина у порога, и начала ласкаться у ног. 
Михал Егорыч нагнулся, погладил кошку, заулыбался, показав беззубый рот. 
В хате было светло. Свет исходил справа и слева, от двух узких окошек, занавешенных короткими шторами из хлопчатобумажного белого тюля. Справа находилась деревенская столовая-прихожая. К перегородке был придвинут покрытый клеёнкой деревянный стол, в простенке стоял холодильник. Слева приютилась тесная кухонька, отделённая от столовой цветастой занавеской. В кухоньке красовалась дородная русская печь, скромно поглядывали возле неё раковина с умывальником и лавка.
Пахло незнакомой Никитину пищей. Этот необычный аромат не перебивал полностью запаха сырости. Затхлость обитает в любом доме без центрального отопления. Русская печь не может хорошо отопить помещение: она больше предназначена для приготовления пищи, лечения теплом на лежанке и сушки мокрых вещей (особенно зимой). Никитин пока этого не знал. Он лишь почувствовал идущее от загнетки  необъяснимое тепло: не физическое, а душевное, будто человеческое. Словно в доме была не просто печь, а уместившаяся в ней вселенская душа, источавшая жизнь. 
- Ребяты, проходитя к рукомойнику, мойтеся. И за стол, – громко, как обычно, приказала тётя Паша.
Раковина с умывальником стояла рядом с печью, поэтому крупная хозяйка вышла в столовую, к столу, чтобы никому не мешать, и села на крашеный широкий, под её фигуру табурет. На столе двумя кучками уже лежали нарезанный хлеб и алюминиевые ложки с вилками, в маленькой жёлтой железной миске белела соль.
Михал Егорыч первым подошёл к фаянсовой раковине и, подставив руки, несколько раз стукнул длинным клапаном советского алюминиевого умывальника. Отец Славика, фырча и разбрызгивая воду, быстро умылся и так же проворно уступил место сыну. Кряхтя от удовольствия, утёрся серединой длинного холщового полотенца с вышивкой и повесил его обратно на рогатый железный крюк.
Славик степенно, аккуратно умылся и потянулся за полотенцем. Предложил гостю:
- Иди, Пётр.
Михал Егорыч бесшумно подступил к деревянной лавке, прислонённой к опечью . Из чистого ведра зачерпнул большим ковшом воду и приподнял крышку умывальника:
- Дай-кя, Пятрович, подолью табе водички. Мойся, не спеши.
Но Никитин понял, что тётя Паша ждёт, пока все отойдут от раковины и освободят её рабочее место перед печью. Поэтому он наскоро вымыл руки, сполоснул лицо и, не снимая полотенца с крюка, одним краем наскоро осушил влагу с рук и лица.
- Все помылися? – сидя на табурете, спросила тётя Паша.
- Все, – ответил Славик.
- Ну, садитися за стол, работнички мои золотыя. – Хозяйка, радостно улыбаясь, встала и направилась в кухоньку. – У мяне усё горячее, у душу катится. – Отодвинула занавеску в сторону, освободив проход из кухни в столовую. Взяла ухват и проворно достала из печи чугунок, поставив его на шесток . Поменяла ухват на кочергу и потянула ею кастрюлю к загнетке. Потом с помощью тряпки подняла кастрюлю за ручки и тоже поставила на шесток. – Так, чичас буди вобедать.
- Пятрович, садися рядом со мною, – указал Михал Егорыч на стул возле себя. – А Слаувик подля  тябе сядеть.
- А тётя Паша? – неуверенно спросил Никитин, не решаясь сесть за стол.
- Паша с краю сядеть. Хозяйке прыходится уставать по несколько разоу. Слаув, поставь-кя туды яе табуретку, – дотронулся старик до широкого табурета.
Довольная хозяйка накормила помощников щами, «забеленными» сметаной. Затем поставила на стол большие тарелки картошки, тушёной с курицей, и домашнее молоко в высоких опаковых кружках.
Славик быстро поглощал содержимое тарелок. Никитин с удовольствием съел необычное первое блюдо. Второе было сытным, жирным, и гость ел неохотно: желудок и так был полон. Никитин лишь заставил себя выпить полкружки молока. Вку-усное!
- Пятрович, неможно воставлять за собой еду и питьё – болеть буди, – настойчиво заставляла хозяйка съесть второе блюдо.
- Всё настолько вкусно, что просто пальчики оближешь. Вы изумительно готовите, – сделал комплимент хозяйке Пётр Петрович.
- А чаго не ешь?
- Я столько проглотить не могу, честное слово, – извинился городской учитель. – Я худой. Видите? – положил он руку на плоский живот. – Если бы у меня была такая же маленькая тарелка, как у Михал Егорыча, я бы всё не только съел, а вылизал.
- Выгоднай ты работник, – громко засмеялась тётя Паша. – Трошки табе трэба поести.
- Яны прывыкши у городе клювать, як птушки, – остановил хозяин жену. – У мяне, Пятрович, у младости добрай аппетит был. А опосля болезни… – покачал старик головой, – зачах я. И еда таперича не у радость. А ты, Пятрович, яшшо молодой. Ешь, пока рот свеж. Табе силы трэба набрать.
- Слаув, хорошо ба яшшо коровке сенца свеженькаго. Не подмогнешь деду завтре накосить? – попросила тётя Паша. – А то передають, шчо дожди пойдуть.
- Я всегда рад помочь.
- О-о, золотой ты наш, – крестообразно сложила женщина руки на груди, будто перед святым человеком. – Шчо ба мы с дедом без тябе делали?
- Тольки табе трэба прыйтить на ночь к нам у хату, – сказал отец сыну. – А ты, Пятрович, прыдешь на ночь?
- Если вы не против.
- Як жа я супротив  буди, ежли сам тябе зову? – засмеялся старик.
- Да я один приеду, а Петра после косьбы заберу на луг вместе со всеми, – предложил свой вариант Славик. – Не обижайся, Пётр. Я боюсь, как бы у тебя сердечный приступ снова не разыгрался.
Никитин не возражал.
- Ну, давай так-то, – согласился Михал Егорыч.


СНОСКИ:

1. Переопрянуться (обл.) – переодеться.
2. Огородчик (обл.)– палисадник.
3. Кладушка (обл.)– поленница.
4. Шесток – открытая площадка русской печи, куда хозяйки ставили кастрюли и чугунки с готовой пищей.