Чужая роль

     В провинциальном театре имени Станиславского пахло пылью, гримом и предательством. Лёха Соколов, сорокалетний актёр с вечно усталыми глазами и хроническим отсутствием главных ролей, сидел в полупустом зале и тупо смотрел на сцену, где монтировали декорации к новой постановке. Его вызвал режиссёр — бородатый гений Зимин, который в последние пять лет ставил либо Чехова, либо себя самого.

     — Это твой звёздный час, Лёха, — сказал Зимин, сунув ему в руки пухлую тетрадь в кожаном переплёте. — Главная роль. Ты будешь играть человека, который сходит с ума. Вот его дневник. Читай, вживайся, проникайся. Через две недели — прогон.

     Лёха взял тетрадь, как берут бомбу с часовым механизмом. Дома, на кухне, где жена Ольга молча резала морковь для борща, он открыл первую страницу.

     «Сегодня я понял, что они следят за мной. Свет в окне напротив зажигается ровно в 22:14 — за две минуты до того, как я подхожу к занавеске. Это не случайность».

     Лёха хмыкнул и отложил тетрадь. Графоманство какое-то. Но Зимин сказал «вживаться», а Зимин — Бог в этом захолустье. Лёха уткнулся в чтение.

     Через день он зашёл в кофейню «У Палыча», чтобы взять свой обычный двойной эспрессо. За столиком у окна сидела незнакомая женщина в красном берете. Она читала книгу. Лёха замер. Он вытащил из кармана тетрадь, перелистнул на страницу тридцать семь:
     «Женщина в красном берете всегда сидит у окна. Она не пьёт кофе. Она ждёт кого-то, кто не придёт. Я назвал её Вероникой».

     — Откуда... — прошептал Лёха.

     Он подошёл к стойке, взял кофе, краем глаза следя за беретом. Женщина не шевелилась. Она была как картинка, как иллюстрация к тексту, который он читал прошлой ночью.

     На следующий день в театре за кулисами он столкнулся с Петром, своим старым другом-осветителем. Тот, как обычно, хлопнул его по плечу и сказал:
     — Ну что, Сокол, опять Зимин тебя в главные позвал? Не накаркай.

     Лёха похолодел. Он знал эту фразу. В дневнике, на странице пятьдесят два, было написано:
     «Петя сказал: «Не накаркай». Он не знает, что я уже накаркал всю свою жизнь. Через три дня меня уволят».

     — Ты это говорил вчера? — спросил Лёха, хватая Петра за рукав.
     — Я? Вчера мы не пересекались, брат.

     Лёха бросился домой. Ольга стояла у плиты. Он смотрел на неё и ждал. Он знал, что сейчас будет. Он вытащил тетрадь, открыл страницу семьдесят:
     «Она сказала: «Ты опять принёс этот дурацкий блокнот. Я устала от твоих игр». И разбила чашку. Осколки — как мои нервы».

     Ольга повернулась, посмотрела на тетрадь в его руках и произнесла:
     — Ты опять принёс этот дурацкий блокнот, Лёша? Я устала от твоих игр.

     Чашка с борщом выскользнула из её рук и разбилась вдребезги. Ольга замерла, глядя на осколки, потом на мужа, который стоял белый как полотно.

     — Откуда ты знал, что я скажу? — спросила она.

     Лёха не ответил. Он выбежал в коридор, натянул пальто и помчался в театр. В голове стучало: «Я не вживаюсь. Я живу по чужому сценарию. Или это мой собственный дневник, но я его не помню?».

     Зимин сидел в своём кабинете, как паук в центре паутины. На столе горела настольная лампа, освещая его самодовольное лицо. Лёха ворвался без стука, швырнул тетрадь на стол.

     — Зимин, ты что со мной делаешь? Это не роль! Это моя жизнь! Кофейня, женщина, Пётр, Ольга... Это всё я! Или я всё это выдумал? Говори!

     Зимин медленно поднял глаза. В них плясали черти. Он откинулся на спинку кресла и расхохотался — громко, натужно, как человек, который сдерживался целый год.

     — Лёха, Лёха... — он вытер выступившие слёзы. — Ты серьёзно не помнишь? Ты сам написал этот дневник.
     — Что? — севшим голосом переспросил актёр.
     — В прошлом году. Ты лежал в психушке три месяца. Помнишь? Ты там писал по ночам. Я приходил к тебе, приносил бумагу. Ты говорил, что мир — это сцена, а люди — марионетки, и тебя тошнит от того, что твою роль пишет кто-то другой. И тогда я предложил: напиши её сам. И ты написал. — Зимин ткнул пальцем в тетрадь. — Ты написал этот дневник от лица человека, который сходит с ума. Только вот незадача — ты и был тем человеком. Ты описал свою жизнь, Лёха. Свою паранойю, свою жену, свою кофейню, своего Петра. А я просто взял и сделал из этого пьесу. Гениально, правда?

     Лёха сел на стул. Ноги не держали его. Он смотрел на свою руку — она дрожала. Он провел ладонью по лицу. Щетина колола пальцы.

     — Ты хочешь сказать... — начал он, запинаясь, — что я не играю роль? Я просто вспоминаю?
     — Именно, — Зимин сложил руки на груди. — Ты не вживаешься, Соколов. Ты вылезаешь из той дыры, куда сам себя загнал. И это спектакль, в котором ты играешь себя. Но ты уже не понимаешь, где твоя жизнь, а где текст. Я не крал твою жизнь. Я просто её записал. Она уже была искусством, Лёха. Ты сам её сделал искусством, когда начал видеть закономерности там, где их нет.

     В кабинете повисла тишина. Слышно было, как за стеной монтируют декорации — стучат молотки, скрипят доски. Мир продолжал строиться.

     — Но... — прошептал Лёха, — если это я написал... значит, я могу изменить финал?

     Зимин улыбнулся. Он выдвинул ящик стола, достал чистую тетрадь и положил перед актёром.

     — Напиши новый. Прямо сейчас. Допиши свою жизнь. Или не пиши. Мне всё равно. Режиссёр всегда может переставить мизансцены, но актер на сцене всё равно один.

     Лёха взял ручку. Он смотрел на пустую страницу. За окном мерцали огни провинциального города — как дежурные лампы в пустом зале. Где кончалась его роль и начиналась его жизнь? Он не знал.

     Он написал первое слово.

     И свет в театре погас...