Чужая молодость

               

                1
В последние дни время текло и течёт, как тягучая смола. В последние дни – не последние дни жизни.
Если отыграть фильм жизни назад, открутить покадрово, как раз получается, что словом «последние» подразумеваются 2-3 месяца.
Зловещий февраль, прозванный славянами «лютый», переменчивый март, именуемый «протальник», и, наконец, апрель – романтично называемый «цветень».
                ***
Воскресенье день особенный. Не будничный. Не вязнешь в нём, как в опостылевшей рутине. Не считаешь утром часы до работы. Не сбиваешься с счёта минут, когда наступит вожделенное время идти домой.
Нет, категорически нет и сто раз по сто, по тысяче, по миллиону раз нет! Воскресенье – день особенный!
Мало того, что выходной. Более того, в эти радостные дни воздух наполнен колокольным перезвоном, расположенной в полукилометре старинной церквушки. Атмосфера уныния улетает прочь. Окрашивается в радостные краски. Серость уходит из всего, если даже день уныл и сер и дождь глумливо долбится в сознание с разными эстетически-энергичными безумствами.
В воскресенье всё вокруг поёт, гудит и звенит вместе с колоколами всё: небо, воздух, облака, поля, травы, лес, деревья, нежнейшей рябью звона покрываются озёра и поверхности рек.
                2
Колокольный перезвон, мелкий перестук, как горсть, звенящая монет в оловянном стакане, и громкий, сочный медный, как почти вылеченный от простуды бас.
Разинув рот стою, не обращаю внимания на толпу. Как река преодолевает препятствие, народ обходит живой волной вокруг меня. Кое-кто шипит, кое-кто смотрит укоризненно, кое-кто просто окинет бессмысленным взглядом. И идут в церковь. Идут расширяющейся массой. Как маленькая церквушка вмещает в себя такую прорву народа?
Стою. Слушаю. Сопереживаю. Воспоминание одно краше другого, другое гаже третьего и так далее и так и барахтается в сливной яме памяти. Горько от того, что было. Гадко от тех, с кем водил знакомство. И возвышенно от тонкого свиста в ушах от… Именно свист оказался последним дыханием реальности, не колокольное многозвучие, не восхитительное пение. Разом обрушилось всё: звуки форте и пиано, раздражающее амбре плохо выделанных животных шкур и обволакивающие обоняние пряно-цветочные запахи, видение, ощущение. Да. Вероятно, фантазирую, в конце почувствовался жгучий озноб, тяжелый и быстрый в сердце, надругавшимся памятью…
                ***
Сколь лет-то минуло, а в сердце, нет-нет, да начнёт биться памяти озноб. Бьётся, не переставая. В центре – в сердце? в голове? – ощущается острее и чувствуется всем существом лёгкий холодок, подрагивание от взора свыше. Не видно смотрящего, но это не даёт индульгенцию на искупление…
                3
Старый кирпичный дом. Латанная шифером, – серые заплаты на терракоте черепицы, – кровля. Печная труба. Обвалившаяся. Из кирпичного пенька сеет лёгкий дым. Пахнет деревом. Смолой. Хвоей. Лесом после дождя. Болотом перед ненастьем. Окна веранды забиты, где доской, где фанерой, а где и выцветшая тряпка полощется ветром. Дунет ветер. Отзовётся доска. Хлопнет. Поздоровается. И молчит. Рванёт сквозняк, фанера затрепещет – тыр-дыр-пыр-хыр – и стыдливо заткнётся. А тряпка полощется. Почти белая. Выгоревшая. Капитуляция. Перед временем. Перед неизбежностью. Перед… До следующего раза…
Дверь входная на веранду, дверь в дом. Коричневая на верандная, синяя на домовой дверях краска облуплена. Висят чешуйки кракелюров. Свистят весело, переговариваются с сквозняком. Сонно хрипят, простужено петли. Доски на крыльце ветхие. Гляди внимательно, куда ноги ставить. Наставление помню: ставь ноги ближе к краю крыльца, там доска крепче. Туда, где прочнее – не новее или надёжнее – деревянное полотно ступеньки. Предосторожности не лишние. Нога скользит по раскрошившемуся месиву древесной трухи. Проваливается. Ржавые гвозди и щепа рвут гачи, ранят кожу. Острая боль вздыбливает разум. Лишённые поэтической романтики слова вязнут в зубных протезах.
                ***
Помощи ждать неоткуда.
Слышу ехидно-старческий надсадный смешок. Почти сгнивший канадский клён единственной живой веткой с редкой листвой елозит по стеклу кухонного окна. Хочу услышать птичий гам. Птичий крик. Бестолковый, суетливый, бестолково-суетливый и суетливо-бестолковый – каждый пусть выбирает как ему удобно. Мне же, как обычно и как всегда, подходит всё. Всё! Без степени различия. Чем больше, тем лучше и чем лучше, тем больше! Птицы… Стаи птиц… Огромные стаи птиц, улетающих на юг. «Туда, где за тучей белеет гора, туда, где синеют морские края, туда, где гуляем лишь…» В тёплые сытые страны, где еда лежит под ногами, не ленись и работай клювом и сыт будешь и другим достанется. И нет никакой борьбы на выживание. Всем жрачки хватит, и тощим, и толстым, и наглым, и вежливым, и беспардонным, и, даже, застенчивым!
                4
Кто-то сказал, – в моей теперешней жизни много таких будет «кто-то сказал», – услышишь журавлиный крик, оглянись. Помаши рукой птицам. Посмотри им вслед. Счастье или удача уклончивы, на следующий год можешь их не увидеть. Или им вслед будет смотреть и махать рукой кто-нибудь другой, более счастливый или более удачливый.
Кто говорил? В клоаке памяти не отыщешь. Много их было, говоривших то или другое, горлопанов и крикунов, дравших горло просто потому, что нравилось крайне им это занятие. Любители помолоть языком. Сам молчал. Слова не давали вставить. Слушай меня, – убеждали меня бесперебойной болтовнёй, – слова, смыслы, идеи: всё смешалось. На выходе получился, вот уж никто не ожидал, прекрасный вербальный навоз для огорода сознания!
                ***               
Растить что-либо более-менее почти доброе, и не обязательно разумное – привилегия наступающих на пятки. Толпятся они, дышат чесночно-табачно-водочным перегаром, – от одного амбре можно потерять ощущение почвы под ногами, – в затылок, обдают зловонным дыханием, пыхтят с усилием. В спину упираются острые недобрые взгляды кинжалов. Того и гляди, скоро дело дойдёт до рукоприкладства.
                5
«Что стараетесь инкриминировать?» – «Ничего лишнего». – «Лишнего или личного? Определитесь». – «Какая разница?» – «Лишнее – как получится. Личное – как заблагорассудится». – «Другой кандидатуры не нашлось?» – «Чудак! Зачем искать, сбивать копыта! Ты – вот он – во всей красе! Кусок глины – лепи, результат зависит от фантазии». – «Моё мнение…» – «Да… (сугубо профессионально-экспрессивное, плюс пространная тирада о несовместимости совмещённого с совместимым с издевательски-философским подтекстом) никому не важно и не интересует. Признание подписано. Удостоверься: почерк твой скопировали один-в-один, три дня потратил, зато смотри каков результат, загляденье. Короче, кончай ныть, что ручку в руки не брал. Никто не посмотрит. Подписывай-подписывай… Без всяких там то да сё…»
                ***
И, всё же, не отпускает мысль, не отпускает, преследует, когда впервые услышал это: «Чужая молодость притягательна тем, что…» В феврале? Нет, не в феврале. Определённо, не в феврале. Или в феврале, когда ветер с лютой ненавистью гнал снежную позёмку и рвал в клочья тучи? Чужая молодость. Чужая, не своя. Своя прошла. Чужая молодость маячит перед глазами каждый день. С утра до вечера. Иногда ночами так и просится в глаза – чужая молодость, чужая молодость…Когда назойливо, когда ненавязчиво. То блеснёт озорной улыбкой. То резанёт сердце таинственным взглядом.
                6
«Чужая молодость – не лишено изящества. Не лишено загадочности, не отнять прагматичного мистицизма и мистичной прагматичности». «Чужая молодость!» Не где услышал, важно вспомнить, кто сказал. Какой бунтарский дух движенья разорвал сердце и вверг в пучину мрачную тревоги? Лет десять-двадцать тому назад плюнул бы и не рефлексировал. Когда за спиной осыпается пеплом сожжённых лет первый год седьмого десятка, всё кажется иным.  Не лишённым предвзятости и внутренних переживаний. Во вред? Или нет? Во благо? Или нет? Сердце похоже на старую ветхую суму. Негде взять латку зашить прорехи. А тут как назло, будто ждали и дождались, когда предстану безоружным: «Чужая молодость!» Будто с плеча рубали чем-то ржаво-отточено острым. Чтобы долго во рту оставался металлический привкус неотвратимости возмездия.
                ***
 «Чужая молодость!» Каприз, прихоть, причуда! Каприз утончённой натуры. Прихоть развращённого кобелька, привыкшего есть с чужой руки. Причуда странноватого выдумщика, решившего оспорить чью-то фантазию, не подкреплённую твёрдыми аргументами.
И всё же – чужая молодость… Уже своя молодость наперекор чужой, поперёк пути встаёт, кажется – чужой. Чужой, непонятной, загадочной. Как немой черно-белый фильм с субтитрами на индонезийском языке…   
                7
Молоденькая медсестра, во внучки годится, заходит в палату и солнцем озаряется тёмное, мрачное помещение. Мрачное и тёмное – каким может быть пристанище неизлечимо больных и неисправимо не поправляющихся. Капельницы. Катетеры. Утки. Шприцы. Острые иглы. Лекарства… Разглагольствования с умным видом группы практикантов с лечащим врачом. «Если не поможет это метод лечения?» – «Перейдём к другому протоколу». Однажды не сдержался: «К протоколу еврейских мудрецов?» Лечащий врач посмотрел поверх очков невидящим взглядом: «Кажущееся заметное улучшение состояния больного говорит об обратном». – «Гарантированный летальный исход?» – «Не так прямолинейно, но в правильном направлении высказано. Кто сказал? Не бойтесь. Вы, девушка? Судя по всем признакам, будете и со временем станете отличным диагностом. Проследуем далее…»
                ***
    Сосед справа интересуется: «Доченька, что колешь?» Прыскает сестричка: «Да так, херню всякую!» – «А что ж так-то?» – «Какой смысл на вас хорошие лекарства тратить?» – «А куда ж вы их денете? Домой не заберёте». – «В палате напротив много, кому идти и идти». – «А нам-то?» – «Вы к своей цели дошли или уверенно приближаетесь. И да: мне не страшно говорить эти слова. Ни сочувствия, ни сострадания нет в моём сердце. Больные, всем перевернуться спиной вверх и спустить штаны ни же пояса…»
                8
Февраль можно смело отбросить. Февраль не самый лучший вариант. Тогда остаётся – апрель? В апреле услышал, ставшую занятной и занявшую мозг фразу – чужая молодость? Или апрель – затуманивает мозг? Итак, идя от обратного приходим к началу.
Жизнь моя, мне не приснившаяся, ныне протекает в скучных декорациях больничного интерьера.
Наша палата находится чуть выше цокольного этажа. Здание, приспособленное под больницу, часто приспосабливали под разные нужды. Отличало его крепкие надёжные стены одно – несокрушимость. Умели-таки в дореволюционное время строить, что ни говори! Кирпич клали так – залюбуешься! И кафельная белая плитка сохранилась в первозданной чистоте и красоте с того же приснопамятного времени, плитка с удивительным рельефным узором, сейчас такую не выпускают. Скорее всего, сейчас такую не выпускают, технология утеряна или лень. Дизайнерская. Зачем извилины крутить, украшать рисунком, когда плоскую разноцветную и так купят. Представить обширную цветовую гамму, самых невероятных оттенков, полутонов и прочих изобразительных фантазий.
Кое-где от старости эта удивительная древняя плитка отстала. Зияющие пробелы на стене замазали краской. «Эстетика? – возмутился всегда находящийся под мухой завхоз, – какая, к чертям собачьим, эстетика. Это больница! (Палец вверх.) И потом, кому она нужна, доходягам и полу-мертвецам? Скажите спасибо, делают влажную уборку и проводят санитарную дезинфекционную обработку помещения. Нет плесени? И ладно. Заслуга чья? Моя!»
                ***
 Плесени не было. И пахло иногда хлоркой так, от усердия нянечек свербило под ложечкой, что наворачивались слёзы неискренней благодарности, врать смысла нет. Всё остальное, судите сами: стены над плиткой и потолок в густой паутине трещин. Иногда из них осыпается невесомая белая пыль.
«Время делает свою работу, – сосед изредка приходит в себя или говорит, что вернулся из очередной обзорной экскурсии на тот свет. – Сейчас, высокопарно не говоря, с потолка оседает пыль. Потом начнут отшелушиваться мелкие фрагменты раствора и материала перекрытия. Потом скажут, зачем откапывать мёртвых, зря тратить время. Пусть заваленная палата будет им братской могилой».
 Вот у него-то и спросил, не помнит ли он, нас заселили в палату почти одного за другим, кто сказал: «Чужая молодость?» Не из присутствующих, из персонала.
                9
Сосед подумал или опять совершил наикороткий обзорный экскурсионный визит в сопредельную реальность, и сказал, мол, применительно к чему. Чужая молодость – применительно к кому-нибудь конкретному или абстрактному существу. И художественно выдержав фермату, добавил, если это – Чужая молодость – не порча, тогда сизо-серая сирость больницы отведи сию порчу. Я тоже повременил с ответом, хотя на язык просились слова и целые предложения, сформированные в огромные абзацы. Молча пожал плечами и углубился в визуальное исследование потолочных щелей. Сделал вывод: иной раз из их переплетения вырисовывается очень-таки интересный узор. Не арабеска, что-то сродни ему, близкое к восточной мягкой вязи.
Это происходит со мной всегда, если чувствую, дальше ни думать – о чужой молодости – ни не думать нечего. Некое напряжение пробегает подобно электрическому импульсу. Всего передёргивает от собственного интеллектуального бессилия, и я прибегаю к проверенному способу. Начинаю петь просторно-медлительные народные песни заменяя звук «л» на звук «р». Поверьте на слово старому еврею, как говорил персонаж одной книги, так никогда мною не прочитанной, иногда случаются чуда чудные! Сначала вполголоса, затем сильнее затянул:

                Окрасился месяц багрянцем,
                Где ворны бушуют у скар,
                «Поедем, красотка, кататься,
                Давно я тебя поджидар».

По палате пролетело-прошелестело некое застоявшееся, как и спёртый воздух, оживление.

                ***
                «Поедем, чего ж, дорогой мой,
                Я ворны шарьные рюбрю.
                Дай парусу ворьную ворю.
                Сама же я сяду к рурю».

Следом происходит следующее: укоренившееся у всех лежачих апатично-брезгливое состояние, этакая поверхностно-чувствительная анемичная меланхолия, не трогающая глубины ощущений и подсознания, внезапно уходит. «Икота, икота, уйди от Федота». Кое-кто приподнимается, оперевшись на локоть и, пристально глядя, глазами ищет источник художественно-вокального песенно-исполнительного мычания.
Едва запеваю следующий куплет, раздаётся досадно-гневный голос соседа с противоположной стороны: «Нельзя же! нельзя же так издеваться над песенным народным творчеством!» Его поддерживают двое оттуда же: «Нет, ну не мерзость ли, спрашивается, не гнусность ли поганить прекрасную песню!»
   
                10
Всегда есть кому заступиться за кого бы то ни было.
Слышится робкий баритон в мою защиту, защитника не вижу, на глаза упала тьма, так бывает изредка: «По моему мнению, весьма оригинально. Особенно для – ха-ха! – кхы-кхы! – картавых!» Слышится: «Не стоит переходить на недостатки». – «А если бы шепелявили – стоило?»
Смех волной плещется в палате, до этого висевшей в прогорклом вакууме безнадёги, и на губах оседает морская соль. Сосед с противоположной стороны: «Так вам и надо! Закашлялись! Думаете за кхыком и хахом спрятать невежество и темноту? Не пройдёт этот номер!» – «Почему не пройдёт? – утробно законтробасил новенький, утром в бессознательном состоянии доставленный в палату, трубки капельниц обвивали его, подобно одеянию древних жрецов, – для меня время текло тягучей расплавленной смолой… – он запыхался и собрался с силами. – Я, можно сказать, хотел распрощаться с немыми тенями отзвеневших прошлых лет… – он захлёбывался, ему было трудно лежать и говорить, но он шумно задышал и заговорил: – Эй, певец за сценой». – «Чему могу служить, – отвечаю своему защитнику. – Что надобно, старче?» Смех прокатился под потолком и затих, скупо звякнув эхом. – «Продолжай свою арию, а мы подхватим. Кому не интересно, заткните уши. Певец?» – «Я здесь, майне геноссе». – «Начинай. Я подхвачу…»
                ***
                Ты правишь в открытое море…
Подхватывает сочным басом мой защитник:
                Там с бурей не справиться нам…
Вступает со мной и с защитником кто-то из оппозиции чистым больничным тенорком:
                В такую шарьную погоду
                Нерьзя доверяться ворнам.
Оказывается, петь, заменяя звук один на другой совершенно не сложно.
И вот затягивает вся палата. Трещины довольно щерятся с потолка и готова от стены отвалиться пара-тройка плиток.
                Нерьзя? Отчего ж, дорогой мой,
                А в прошрой минувшей судьбе…

                ***
Привлечённая не организованно-слаженным пением, в палату стремительно врывается, аки некая сказочная фурия, дежурная медсестра и застывает в позе Роденовского Мыслителя, ну, или почти в такой же занимательной позе на пороге палаты. А палата поёт:
                Прочь вёсра! От гибери верной…
– Ма-арча-ать! Немед-дре-енно! – медсестра по какому-то наваждению сама произнесла измененные звуки в словах, услышала себя: – Тьфу, ты! – кричит сродни ревуну: – Ма-алча-ать! Все-ем! Кто р-разр-решил нарушать больничный распорядок? Вам здесь не опера! И вы не певу… пиву… певцы!.. – мы также всей палатой поём и тут она приводит веский аргумент: – Вот как… Ах, вот как… Ну, так, я щас вам всем ка-ак да-ам…
                11
Должно быть я бредил или разговаривал во сне.
Сосед-контрабас растолкал меня деревянной клюкой и спросил, что случилось. В ответ поинтересовался, чем он озабочен. Сосед сказал: «Эскляндр! Это – эскляндр! Не доводите до истерики. Невозможно… Я тяжело, очень тяжело фраппирован». Я удивился: «Мои слова вы запомнили и точь-в-точь передали?» Сосед гулко ухнул: «Милый мой, в былые юношеские годы я с первого раза прочтения запоминал до десяти страниц печатного текста, а сейчас…» Он вяло, с усталостью махнул крупной рукой и носом, шумно, как водопроводная труба, с бульканьем втянул в себя воздух.
                ***
В моём натужном стремлении узнать автора слов «Чужая молодость» была и крылась, думаю, особого вида печаль – печаль без причины. Ну, сказал и сказал некто. Я услышал. Запомнил. Вспомнил некстати. Рефлексия. К рефлексиям в той или иной мере склонен каждый. Иначе, откуда бы высокие мысли о нижайшем мире червей?
И всё же я с изысканной щепетильностью и небрежной аккуратностью взращивал и культивировал в себе эту фразу о чужой молодости и сострадательная сочувственность к самому себе брала верх, щипала глаза, выдавливала сухие слёзы. Сухие потому, что руки всегда чем-то заняты, чтобы вытереть слёзы влажные.
Эти вот пространные и широкие мысли лелеял я в себе, слушая соседа-контрабасиста. И звучали где-то далеко в моей молодости, ставшей для меня в какой-то период возмужания и старения чужой, задумчивые и прекрасные песни. К сожалению, песни эти затихли в густых лесах памяти и отблеск от их воодушевлявших на подвиги костров навсегда погас.
«Всё же я далёк от того, чтобы признаться: как долго мы шли, чтобы никуда не добраться», – ответил соседу.    
                12
Сосед после обдумывания сказал: «Атавистический фатализм и фанатизм. Так понимаю ваши слова о конце пути. Это неправда. Пока дышим, пусть и физически лишены возможности двигаться, мы идём. Мы в постоянном движении. Вспомните, что говорили древние: via est vita – движение – это жизнь. Для меня лучше иначе: motus vita est – движение – это жизнь. Почему? Очень просто: любая дорога заканчивается тупиком, как в мультике про Чебурашку. Движение – возможность совершенствоваться в пути, идти, обходя любые препятствия».
К нашей беседе внимательно прислушивалась вся палата. Даже мухи перестали жужжать. Или это всё происходило в параллельной реальности, так как в существующей дежурная медсестра призывала на наши головы проклятия и громы Асклепия.
Далеко не услышанными оказались её слова, что она всем даст, хотя и вкладывала совершенно иной смысл. Большинство заострили на них внимание или зациклились. «Сестричка, мы соскучились по женской ласке и телу, милая! Давай смелее, нагой ты прекраснее!» – «Сестричка, скажи по секрету, как любишь: по очереди с каждым или со всеми вместе!» – «Сестричка, соглашайся на групповуху! Когда ещё с полуживыми придётся покувыркаться!» – «Сестричка, дорогая! Свальный грех у тебя в почёте?» Лишённые обычного человеческого развлечения и внимания, разновозрастные лежачие мужчины нашли внезапно источник для шуток, радости, пусть и недолгий.
                ***
  «Да вы… Да как вы смели… Да я сейчас… Как не стыдно… Я три раза замужем была!»
Вскормленные мёдом болезней и млеком несчастий напоенные, мужчины вовсе не стремились вывалить эмоциональную пустоту на бедную сестричку, так неудачно решившейся взять ситуацию в палате под контроль.
«Ого, милая, получается, после трёх браков групповуха для тебя не тяжёлое испытание, а семечки, типа, пощёлкать, не покорение эстетического Монблана высокой эротики».
Раскрасневшаяся медсестра нашла выход. Она его бы нашла в любом случае. У неё априори в руках были вожжи для управления каждым из нас, для обуздания спонтанного неповиновения. Она прибегла к быстро действующей тактике нападения, что было для больных ударом ниже копчика, и совершенно спокойно произнесла: «Доложу заведующему отделением. Он вас быстренько аминазином успокоит и приведёт в надлежащее состояние».
Смех не тот, что был раньше, раздался в ответ. Напряжённый и глухой. И слова о том, что не стоит пугать ежа голым задом прозвучали не вполне уверенно.
                13
Я смотрел в окно, и оно казалось почему-то увеличенным вдвое в размерах вширь и вверх. Я увидел третий, последний этаж здания больницы, который был сокрыт углом обзора. Я видел подёрнутое сизой дымкой жары небо. Я видел проплывающие вверху облака, похожие на сырое бельё, вывешенное на небесных верёвках. Я видел внутренний двор, который захотелось назвать патио из-за увиденного в нём. Двор для прогулок больных и свиданий с родственниками в тёплое время года. Двор не был похож на тот, знакомый мне с заросшими травой дорожками, милыми деревцами карликовой акации и берёзы с кустами бузины и шиповника. Почему-то в новом дворе изумительно-искрящейся чистотой белело здание больничной церквушки, золотом переливался купол и крест. Внутренне пространство выложено каменной плиткой, матово, чёрно блестящей, отражающей свет дня.
                ***
  «Наша палата – обыкновенное пристанище неудачников, – двое лежачих как-то умудрились подняться и на дрожащих ногах, как на ходулях, стояли, прижавшись спинами к стене и вели меж собой тихий разговор, – и обстановка, эта гнетущая театральная декоративность, – и так всё здесь, и там, за больничным забором. Куда ни кинь, всюду клин. Там прибежище горемык, сям обитель несчастных, тут приют обездоленных». – «Это ещё что – взгляни на эти стены: что напрашивается для высокоинтеллектуального, привыкшего к безукоризненной эстетике человека. Какая глупая чувственность и безмозглая восприимчивость сокрыта в этой до жути живописной обветшалости!»
                14
Небо, думается всё мне, небо… Горька его синева. Откуда ни посмотри, откуда не кинь взор на него, из любого уголка окна, и без разницы, есть ли в окнах стёкла или нет. Всё равно в беспощадных лучах заката горят они, окна, раскалёнными адскими углями и брызжет от них некая жизнерадостная удрученность.
Двое у стены продолжают беседу. «Да-да… Ваша правда. Ему мочись в глаза, а он – божья роса!» – «Глупец! Идиот! Что с него взять! Дураков учить, что мёртвых лечить».
                ***
«Мёртвых лечить!» – вскипает моё сознание, и пена вдохновения наполняет усыпляющим газом мои лёгкие. Как всегда, в эти трагические моменты меня озаряла болезненная ясность сознания вкупе с пластичностью пространства. В этот раз была больничная палата. Под натиском стихии интеллектуальной экспансии я продолжал и продолжаю существовать сразу не в двух, а на порядок больше реальностях. 
                15
Сестра-хозяйка, тучная, как дождевая туча, влетела в палату и резким, отрывистым низким фальцетом сказала: «Тесно, да… Ничего. Ещё двоих втиснем. Ничего, что как сельди в бочке. В тесноте, да не в обиде, да… не переживайте, перенаселение ненадолго. Ближе к вечеру два койко-места освободятся. Кто эти счастливчики, касатики-малатики, говорить не буду, как в песне поётся: милый мой, хороший, догадайся сам. Задержались вы здесь, задержались. Пора бренчать костями-то в прозекторскую».
С отчётливо выразительной тоской и ощущением посасывания под ложечкой подумал, один счастливчик это я. Второй на выбор непостоянной судьбы-болезни.
Два крепких, высоких, здоровых телом санитара, как двое из ларца, возникли в палате. Сразу пошло движение. В воздухе, в пространстве. Скрип противный металлических сеток коек. Визгливое крещендо ножек по цементному полу. Санитары работали молча и споро. Койки, имеющиеся с лежачими, сдвинули впритык. Поставили на освободившееся место две койки с матрасами без постельного белья и положили на них двух существ, полностью, как мумий спеленатых крепко бинтами. Из-под них выступали повсюду размытые тёмно-бурые пятна крови. В затхлый воздух добавился амбре скорой смерти.
                ***
 Сквозняк паники пронёсся над полом, пару минут бился о стены и потолок и исчез в паутине трещин на потолке, так похожих на арабеску. Что-то опасное для себя я увидел в этом знаке, как после слов сестры-хозяйки о двух счастливчиках, которые вскоре уйдут в страну вечной охоты. Так слышится недоброе в вое ветра нечто небезопасное голодному зимнему волку.
Как анестезию я втянул носом, переборов боль в груди, запах нашей палаты и почти что забылся сном, как незаметно засыпает под колыбельную ветра утомлённый разговением праведник. 
Я услышал шум леса, жуткое дыхание остывающего пожарища пощекотало нос. Неслышимый скрип половиц в каком-то ветхом деревянном доме, где гуляет ветер вместе с призраками былого, показался схожим с «Бурей» Бетховена.
В неумелых руках невидимого ученика чирикала по-птичьи скрипка у моего седого виска.
Я увидел наступление ночи и был свидетелем, как копьё ночи сломалось о щит рассвета.
И как некто, будто начинающий портной, раскроил тяжёлую ткань ночи на чёрные тонкие длинные ленты.
Услышал игривое пение женщины, аккомпанирующей себе на гитаре: «Ты говоришь палитра, мне слышится – пол-литра!»
Я увидел своё духовное очищение в бравурно-зажигательном августе и в стыдливо-молчаливом сентябре своё угасание.
И ещё я увидел, как распускается чёрный цветок красоты конца моего земного пути.
Также вдруг осознанно понял, все мои поиски чужой молодости, своей и той, что гуляет рядом со мной, это обычный в своём неприятии кармический тупик.
                ***
Успокоенный этими наблюдениями, я начал мелкими шажками ходить по потолку. В руках хрустальная метла с хрустальным черенком. Каждый взмах выметает из трещин пыль. На очищенном месте постепенно из трещин складываются буквы. Вслед за ними из букв образовались в слова. В итоге я прочёл фразу: «Всего того, чем мы раньше гордились, впоследствии будем стесняться».

                п. Глебовский, 20 июня 2026 г.