Возрождение. Из сборника Странная жизнь Энджи

Она заговорила не сразу, словно пробуя голос на вкус той давней боли, которую решила вынуть на свет.

— Однажды в жизни человека случаются встречи... о которых он, наверное, мечтал всегда. Или желал. Даже не подберу слова. — Энджи помедлила, подбирая нить, и я поняла, что сейчас откроется что-то настоящее. — Это похоже на поиск пути. Ты вдруг чувствуешь эту безграничность — мира, жизни, собственного «я» — и видишь паутину дорог, которые пересекаются в бесконечности. Но боишься ступить. Потому что ищешь не просто спутника, а проводника. Надёжного. Того, кто выведет из этого безумного плетения. У меня такой поиск случился... в далёкой молодости.

Она задумчиво улыбнулась, и в уголках её глаз дрогнула та особая грусть, которая бывает только у людей, однажды заглянувших за край собственной души.

Я молчала. В такие моменты слова — только помеха. «Вот она, — пронеслось у меня в голове, — новая книга человеческой жизни. И я здесь, чтобы слушать, чтобы держать её страницы, пока ветер воспоминаний не перевернёт их».

— Ты верующий человек? — спросила Энджи внезапно, будто проверяя, выдержит ли наша тонкая связь это бремя.

Я чуть замешкалась, чувствуя подвох в простоте вопроса.
— Да мы все верующие, — ответила я осторожно, оставляя себе пространство для манёвра. — Просто не все это признаём.

— Уверена, ты поняла, о чём я. — В её голосе не было настойчивости, лишь тихая, почти материнская ласка.

— Ты о Боге, верно? — уточнила я, хотя ответ уже жил между нами, как третий собеседник.

— А мы разве можем говорить о чём-то другом? — Энджи посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде было столько принятия, что я почувствовала себя уязвимой. — Не всегда можно встретить человека, способного это разделить...

Я начала фразу, но она мягко перебила меня, прикоснувшись к моей руке:
— Ты крещена в православии, как я поняла?

Я кивнула, удивляясь её проницательности. Или, быть может, всему этому давнему, молчаливому знанию, которое и делает нас сёстрами в главном.

— Слава Богу, выяснили, — выдохнула она с таким облегчением, будто только что решила уравнение, над которым билась всю жизнь. Её мягкая, чуть виноватая улыбка заставила меня внутренне сжаться. — Тогда прими, пожалуйста, дальнейший разговор... как исповедь. Или как откровение. Мне нужно, чтобы это услышали именно такие же уши.

Я пожала плечами, стараясь скрыть неловкость. За всю мою жизнь мне ни разу не приходилось принимать исповеди в церковном смысле. Да, люди часто открывали мне свои глубины — на скамейке в парке, за чашкой остывшего кофе, в полумраке кухни. Они доверяли мне свои раны, как переплётчику доверяют ветхие книги. Но это чувство ответственности всегда было непомерно тяжёлым. Что я могла им дать, кроме своего молчаливого «я рядом»?

— Я тогда буду продолжать, — голос Энджи дрогнул от волнения. — Понимаешь, я искала Человека. Но почему-то искала его в книгах. Наверное, где-то глубоко, на самом дне души, я интуитивно соглашалась с мыслью, что путь — это дорога к самой себе. И в этом путешествии мне просто не поможет другой человек. Да, сейчас модно ходить к психологам, копаться в детстве. А тогда... о, тогда нас захлестнуло. Помнишь книжные прилавки? Они ломились от эзотерики, астрологических прогнозов, духовных практик. Какие-то чудаки проводили "лечебные"сеансы по телевизору. Казалось, все вдруг поняли: душа есть, но вот кто её хозяин — большой вопрос.

Она ухмыльнулась, но в этой ухмылке сквозила горечь человека, который едва не захлебнулся в этом болоте.

— Да, «весёлое» было время, — добавила она, и тишина опустилась между нами. Мы застыли в своих воспоминаниях. За окном осеннее солнце играло с пожелтевшими листьями, но для нас оно было лишь декорацией для внутреннего кино.

— А ведь кто-то обо мне тогда молился, — прервала молчание Энджи тихо, почти шёпотом. — Ведь увёл меня Бог от этой тьмы. Я только слегка коснулась этого безумия, Слава Богу! Чуть-чуть, краешком души. Уверена, у тебя тоже был такой опыт. Раз мы сейчас, спустя столько лет, говорим на такую живую тему. Раз мы вообще говорим.

— Да, — согласилась я, чувствуя холодок под ложечкой, — в то время страшно было оступиться. Только сейчас понимаешь, как тонка грань между поиском света и служением мраку.

— Как говорит Писание: «Стучите, и отворят вам; ищите, и найдёте». — Энджи говорила медленно, смакуя каждое слово, будто пробовала его на вкус. — Мне сегодня ясно, что каждый уже выбран был своим выбором. Видимо, тогда я выбрала неосознанно Того, Кто меня ждал. Это было подобно... чистому листу бумаги, который разорвали на две половинки. И теперь началось исцеление — две части снова соединялись в одну, по живому шву, по рубцу. Помню, как однажды зашла в большой храм в городе. Это был уже не поиск, а крик. Последняя надежда в решении моих девичьих проблем. Ну какие у семнадцатилетней дурочки проблемы? Несчастная любовь, разбитое корыто надежд...

— Помню, подошла к иконе Преподобного Серафима Саровского, где он изображён во весь рост, и просто встала перед ним. Слёзы градом хлынули,  вопль вырывался из груди тихим всхлипыванием, которое эхом перекатывалось по всем углам пустого предела. Я кричала Богу о своей первой любви, о том мальчишке, который разбил моё сердце. «Первая любовь моя», — как в строчках из Откровения. И знаешь...ведь тогда уже был указан путь.

Энджи отвернулась к боковому окну, пряча лицо от меня - слёзы текли по её щекам,она не успевала их вытирать ладонью. Я молча открыла бардачок и протянула упаковку платков. Она виновато улыбнулась, всхлипнула и поблагодарила кивком.

В салоне тихо звучала музыка — что-то старое, струнное, словно специально подобранное под наш разговор. Осенние лучи играли на жёлтых листьях за окном, и лесополоса казалась длинной лентой времени, где каждый лист — это прожитый день. Небо было таким синим, что больно смотреть, — таким оно бывает только в минуты ясности, когда внутри, наконец, наступает мир.

Мы опять ехали молча. Каждая думала о своём. Но обе знали: когда-то давно, в тишине пустого храма, случилось чудо. Рождение обновлённого человека. И этот опыт, как и эта машина, как эта дорога, навсегда связал нас чем-то незримым — тем самым ощущением, что нашу разорванную бумагу кто-то держит в Своих руках, осторожно соединяя края.