Время говорить. Глава 14. На сенокосе

Прошедшие июньские ночи почти не смыкали глаз. Соловей в июне не обращал внимания на сумеречный закат, незаметно перетекавший в рассвет, и без остановки выводил коленца. Но теперь, перед августом, ночь стала на час длиннее, темнее, сонливее.
Мачеха уступила Славику в спаленке свою железную кровать с периной, а сама забралась на тёплую печную лежанку и долго ворочалась, вздыхая, на стареньком пыльном матраце. Славик крепко уснул на перине после тяжёлого дня.
В четыре часа, как только густую синеву неба разбавил свет, робкий, словно смиренный монах, отец тихонько растолкал сына:
- Уставай-кя. Проспишь уремя.
Заспанный, Славик сел на краю кровати. Гудели плечи. Воздушная перина тянула к себе, в сладкий сон. Сельский учитель нехотя встал, медленно натянул на себя приготовленный с вечера комбинезон. Крестьянин-интеллигент знал, что начать косить надо не позднее пяти утра, когда рассветёт, ведь полдевятого пропадёт роса. Отец всегда повторял: «Коси коса, покамест роса. Без росы трава не пойдеть. Буди, як кол».
Славик умылся в кухне и только тогда почувствовал себя немного бодрее. Обулся в резиновые сапоги и вышел из хаты во двор.
Землю прикрывали предрассветные сумерки. Улочка спала. Молчали птицы.
Вечером сын поставил старый «москвич» возле отцовой хаты, перед палисадником. Никто не тронет: в Шилках воров нет.
Славик открыл капот машины и завис с фонариком над багажником, заслонив его, как медведь, широкой спиной. Водя фонариком, проверил, что лежит в машине. Свёрнутый трос, запасное колесо, укороченная штыковая лопата с жёлтой рукояткой на металлическом черенке, чёрный домкрат, знак аварийной остановки, топорик, молоток, набор ключей – всё на месте. Положил на дно багажника два старых деревянных косья. Гнусаво запели две косы, скользнув по домкрату и лопате. Заглянул хозяин «москвича» в салон: огнетушитель возле переднего сиденья. Посмотрел в бардачок: аптечка на месте.
- Ну, шчо? – подошёл отец.
- Всё готово, – сказал Славик. – Можем ехать.
- Спички я у карман кинул, – похвалился старый отец.
- И я взял.
- Ничёго. Много – не мало. Прыгодятся.
Приехав на луг, Славик собрал отцу косу-семиручку, себе взял побольше – девятиручку. Отец стал возле кустов, чтобы косить «лёгкую» траву, сыну предстояло взять на себя самую трудную работу: скосить злаковые травы, самые полезные и вкусные. Косить их трудно: нужна большая сила. Но Славику – «не привыкать». Под его проворными широкими взмахами послушно ложились травы.


После косьбы младший Малеев отправился домой, а старший остался ждать всех на лугу. В половине десятого Славик подъехал к своему дому, чтобы забрать на покос семью и приятеля. Все уже были готовы и ждали отъезда. Особенно радовались дочки: наконец-то, они «развеются».
Славик погрузил в машину посуду и продукты. Вошла большая полиэтиленовая сумка синего цвета, в которую Тоня положила чугунный котелок и закопчённый алюминиевый чайник; эмалированные жёлтые тарелки с тёмными кругами на дне, алюминиевые походные кружки, ложки и вилки, завёрнутые в маленький пакет. Второй – с мясом, крупой и картошкой – тоже уместился в большой синей сумке. Рядом с ней Славик поставил пятилитровую бутыль с питьевой водой. Сбоку положил грабли. К верхнему багажнику привязал мешок с брезентовой палаткой.
- Мясо взял? Без мяса сил не хватит, – напомнила жена, подойдя с дочками к машине.
- Взял. Садитесь.
Тоня, как самая крупная, села на переднее сиденье, а Пётр Петрович с девочками разместился на заднем сиденье.
Гость присматривался ко всему. Сначала ехали по «шляху» минут двадцать, потом свернули на широкий луг, поросший разнотравьем. Проехав по пробитой машинами дороге, «москвич» остановился возле леса, перед которым низкой преградой стояли заросли ивняка. Младшая дочка Малеевых с радостными криками выскочила из старенькой машины, старшая вела себя сдержанно.
Славик встал возле городского приятеля, который с детской непосредственностью оглядывался вокруг. Шаловливый ветерок тормошил волосы людей и ветви ивняка. Кусты шептались с ветерком, как с добрым товарищем. За кустами красовались молодые берёзки, тонкоствольные осинки.
Где-то совсем рядом крикливая птица подала голос, предупредив лесное общежитие о прибытии гостей, и тут же улетела. Да, осторожность не помешает: кто знает, какие люди пришли в лес.
Испуганную птицу сменил дятел. Постучал немного, словно передал ободряющее сообщение: ничего страшного! – и тоже затих. Может, наблюдает за людьми? А может, ищет букашек и жучков, чтобы полакомиться с утра и поднять себе настроение?
- Возле кустов палатку поставим? – спросил сын подошедшего отца.
- Став. Колышки нарубить трэба, – сказал Михал Егорыч.
- Да нам всего-то десять штук надо. Сейчас из кустов сделаю.
Тоня, повязав белый платок, повела дочерей «ворошить траву».
- Пойдем, Пятрович, и мы делом займемся. На разжогу хворосту насбяраем, – предложил старый Малеев и по-хозяйски, размашисто, зашагал в лес.
- А что нужно брать? – следуя за стариком, застеснялся Никитин незнания походной жизни.
Старик обернулся:
- Да ты больно не переживай. Ветки сухие сбярай, суки. А я усё востальноя прыхвачу.
В лесу было тихо. Только иногда подлетала какая-нибудь птица, недолго наблюдала за чужаком и, качнув ветку, исчезала в густой листве деревьев.
Быстро набрав хвороста с гостем, Михал Егорыч помог сыну поставить брезентовую палатку, а затем наломать берёзовых веток, чтобы обложить палатку для большей прохлады. Никитин всё это время сидел на переднем сиденье машины. Неожиданно прибежала младшая дочка Славика, молча забралась в салон, схватила панамки и убежала.
Закончив с отцом «городить шалаш», Славик достал из нагревшегося на солнце багажника полиэтиленовую сумку с мясом и переложил её в «палаточный тенёк».
Деревенские мужчины без труда развели костёр. Никитин подбрасывал в него хворост, и глаза горожанина вспыхивали вместе с костром, даже едкий дым не мог заставить его отвернуться от небывалого раньше огненного зрелища. Пётр Петрович смотрел на мирно прыгающее пламя и не мог надышаться запахом костра. Столько лет он не знал простой человеческой радости! Только работа, работа… Редкие летние походы с воспитанниками не считались: они были слишком «городскими».
Славик принёс тонкого сухостоя, разрубил сухие стволы так, чтобы они уместились в кострище, и бросил их в огонь.
-Теперь можно отдохнуть, – сев на сухое бревно, вздохнул сельский учитель.
И потекла неспешная беседа.
- Ты жа, Пятрович, не зная, як раньша к сенокосу готовилися, – делился воспоминаниями Михал Егорыч. – Подбирали уремечко, кады травы отцветуть и семена упадуть у зямлю. А то не буди урожая у следуюшшам году.
- Когда же сенокос начинался? – спросил Никитин.
Старик с радостью стал рассказывать:
- Покос зачинался игде-то числа пятнадцатаго июля и кончался примерно двадцать пятаго. Выделить бригадир, бывалоча, у колхозе участок, и ехали косаря. На покос направляли тольки вопытных косарей, с вответственностью к делу. Яны сразу ставили шалаши, шчоба вотдыхать днём. Подля участка срезали ракиту али ветлу, у пень забивали бабку. Так-то косаря готовили место для отбиванья кос. На ночь, бывалоча, грузовая машина забирала косарей домой. Давали, прауда, и молодых. Но им доверяли кусты окашвать, усякие лопушки. Там-то яны и вучилися косить. А у вобед яны жа, молодыя, сено шевелили.
- Что значит «шевелили»? – поинтересовался горожанин.
- Сушили, – жуя травинку, пробурчал Славик.
- Да. За день подсохнеть сено, и тады вечерком молодыя уместя с косарями сбярали сено у катки, шчоба роса не успела упасть и не спортила подсушенное сено. А то ежли сено загниеть, то скотина яго ести не станеть.
- А питались как? Каждый сумку с едой брал? – спросил Никитин.
-  Не-е, – протянул Михал Егорыч, – колхоз кормил. Председатель прыкажеть, и загодя  резали барана. У колхозной столовой вымачивали мясо, варили и присаливали, шчоба не пропало . А у вобед на луг прывозила машина здоро-овые кастрюли с ядой.
- Тяжело весь день на жаре, – посочувствовал горожанин деревенским косарям.
- Ну а як жа, Пятрович. Дажа бык устаеть, не то шчо чаловек. А яшшо чижельша ходить туды-сюды. Уежжали за пять, а то и за восемь километроу. Машина задерживалася иногда. Водителеу тожа гоняли у розныя места. Во и шли мужаки домой пешочком опосля косьбы. Да-а, много походили хрестьянския ноженьки, – вздохнул дед. – Ухряпаются, бывалоча, мужаки за день, а иттить трэба – у лясу не воставалися на ночь, боялися зверья.
- План же в колхозе давали, – сказал Славик городскому гостю.
- А як жа. Трэба было успеть план выполнить, – подхватил отец Славика. – На водного косаря давали у день двадцать соток.
- Разве возможно за день двадцать соток окосить? – удивился Никитин.
- Косили, Пятрович, – скорбно произнёс дед, дотронувшись до руки Никитина в знак правоты. – Никто у колхозе не спрашивал, устамши ты али не. Иди – и усё тут. Некады было вотдыхать: стоять руки у боки. Яшшо жа своё хозяйство было у кажном дворе. Трэба и своёй животине  накосить на зиму. Бывалоча, мужаки, кто не мастак был отбивать косы, так ухряпаются, шчо к концу покоса руки не подымалися. Висели, як плётки, до колен. На покосе добрыя коса трэба, тонкая.
- Тонкая? – переспросил горожанин.
- Да. Самая лучшая – литовка, – с удовольствием рассказывал Михал Егорыч новому слушателю. – Ежли косу отобьешь неправильно, то уся работа насмарку. Жало  пойдеть гармошкой. Тады старики, кто подобрейша, сжалются и бруском срежуть енти волны и перебьють косу. Я поначалу, пока не навучился вотбивать косу, тожа мучился. А отобьешь правильно, и коса лёгко идеть. Як размахнешься, так ряд ляжить. Усякое дело, Пятрович, сноровки требуеть. 
- Неужели люди могли огромные луга косить, без техники? – не поверил Пётр Петрович.
- Ну, куды жа без техники? – усмехнулся старик. – Косаря косили неровные места, якие не могли узять конные косилки.
- Что это – конные косилки? – спросил Никитин.
- Раньша на конной тяге косили большие площадя. Ставили в упряжку двух лошадёу, и яны тянули косилку – здоро-овый барабан, с ножами унутри. Енто жа попозжа трактора ходить стали.
- Никогда не задумывался, насколько тяжела работа на земле, – ужаснулся горожанин. –  И как платили колхозникам за такой нечеловеческий труд?
- А не платили денег у колхозе, – с грустью посмотрел Михал Егорыч на Никитина. – Работали за «палки» – трудодни. Опосля за их правление дасть свеклы, картохи, зерна на размол.
- В России никогда не платили народу. Считали его рабочим скотом, – выпалил Славик. – Не благодарили народ за терпение, а старались согнуть его в бараний рог. Что при царе, что при коммунистах, что при либералах теперешних. Слово «быдло» родом из России, – говорил Малеев, глядя на луговое разнотравье. 
- Как вы всё хорошо помните, – обратился Никитин к старику.
- Я тады хуть малым босоногим бегал, лет восьми, а усё помню. И обличность  вотца хорошо запомнил. И таперича ён, як живой, пред вочами стоить. Шшупленькай, небольшого росточка, востроносенькай. Я увесь у яго, – старик, блаженно растянув бескровные губы, заулыбался. – Матерь высокая была, полная, а ён шшупленькай, маленькай пред ёй. Такий живой был, во шчо птушка, – вскинул старик руки вверх, изображая взлёт птицы. – Работа яго не брала: нискольки не устамши, шчо ба не робил. Не бряшу  нискольки, Пятрович. Такий дебёлый , ну, сносу яму не было. Другой, поглядаешь, идеть, шчо раскорака, а наш вотец скорай был. – Михал Егорыч неожиданно задумался, глядя перед собой: – И чаго яму приспичило помирать? За два дня убрался . Видать, на том свете тожа тружельники трэба – во Господь и забрал нашего вотца к Сабе.
- Это естественный процесс, – отозвался Славик. – Надорвался мой дед на тяжёлой работе, поэтому и умер. Даже лошади-тяжеловозы от работы дохнут.
Старый сельчанин ударил ладонями по коленям, так что раздался звучный хлопок:
- Табе вобязательно трэба перечить. Ну, шчо ты за чаловек такий? А во поп у церкви моим родителям казал, шчо Богу дужа трэба праведники. Понятно табе?
- Мне давно всё понятно, отец, – повернул Славик голову в сторону жены и дочек. – Только вы, деревенские старики, ещё никак не поймёте, что не всё в мире так просто, как попы объясняют.
- А-а, тожа вумник нашёлся? Твои вумники увесь мир порушили. Шчо вы хорошаго сробили для людёу? Тольки усё для сябе, для сябе. Усё вам мало. 
- А что хорошего твои попы для людей сделали? – начал закипать сын.
- Ничёго плохого.
- И ничего хорошего. Нашёл праведников. Ты всю жизнь горбатился на земле. Кто из них так работал?
- Яны пред Богом молются. Енто тожа чижёлый труд. Кто-то должён за нас молиться.
- Угу, – Славик отмахнулся от отца, молча встал и направился к жене и дочкам.
- Ты яго не слухай, Пятрович, – спокойно сказал старый Малеев. – Ён заразился болезнею. Губами Бога чтить, а душою от Бога далё-око стоить. Так-то у младости мой родитель казал, яму – мой дед, а деду – поп. А я попам верю. Верю, – сделал старик движение кулаком, будто хотел ударить по столу. – Ну, Славик усё жа у чём-то и праведник. Шчо тут говорить? Тянеть увесь воз на сабе. – И как ни в чём ни бывало спросил собеседника: – На чём енто я востановился? А, – ткнул старик крючковатым пальцем в голову. – Ну, вотец, бывалоча, наладить три косья  – сабе и двум старшим моим братьям. И усё – на неделю, бывалоча, зарядють косить.
- А для дома когда косили?
- Выкраивали уремечко. Захватвали работу на колхозных лугах, шчоба больша нормы у день скосить, поскорейша восвободиться от колхознаго покосу. Бригадир на уступку шёл. Ён жа не дурень, да и правление тожа: ежли люд восстанеть, им жа достанется от районного начальства.
- Конечно, всё-таки не крепостное право – на барина работать, – проронил Никитин.
Михал Егорыч продолжил рассказывать, как будто не услышал слов Петра Петровича:
- Бригадир, бывалоча, с почтением казал: «Идитя, раз усё сделамши, коситя своё». Высвобождали колхозникоу от работы, кто скольки выкроил сабе днёу. Люди захватвали, шчоба успеть у сухую погоду накосить и высушить. – Помолчал немного. – Помню, косил вотец у конце июня, а у начале июля и молодую траву. Уку-усная, пользительная траука. Животина с большой охотой жевала. Но вотец у аугусте подсев делал на том-то месте: клевер, тимофеевку разбрасвал. И кажнай год с травою были. – Неожиданно старик заговорил о другом: – Кто зная, Пятрович, крепость али яшшо шчо добро для нас? Люди порой хужа зверья. А чаго? – заглянул в глаза Никитина. И сам же ответил: – Бога у душе не стало. Ничёго не попишешь: таких трэба у крепости содержать.
Михал Егорыч продолжал говорить, а Никитин размышлял: «Зачем мне город? Зачем я усложняю себе жизнь, когда рядом есть простые люди, простые отношения? Если во мне нуждается хотя бы один человек, зачем искать лучшего? Искание известности – лучшее ли это для души? Зачем лишать себя простоты – главного, что даёт мир душе? В деревне я впервые после смерти матери увидел чистого сердцем человека».
Поворошив сено, Малеевы пришли к догорающему костру. Уже можно было кипятить чайник и варить в котелке суп с мясом. Как большая крикливая птица, хлопотала вокруг костра Нина. Ей помогала тихая медлительная Галя. Жена Славика сравнивала прошлое лето с нынешним, вспоминала, как три года назад она обгорела на покосе и мучилась, потому что не могла подобрать нужную ей мазь от ожогов. А Никитин всё думал, думал… о своём месте в жизни. Он чувствовал себя беспокойной птицей, не успевшей вовремя свить гнезда. И теперь, когда повеяло наступающими холодами, он – один.
Усталые, но радостные, все ранним вечером приехали домой. Славик, забрасывая, как на воз, стожки сена на верхний багажник «москвича», сделал несколько рейсов к хате отца. Сбросил стожки возле его палисадника. Завтра тётя Паша досушит сено.

СНОСКИ:

1. ЗАгодя – заранее.
2. Пропало – испортилось.
3. ЖАло (спец.) – остриё.
4. ОблИчность – внешность человека.
5. Брехать – врать.
6. Дебёлый – выносливый, крепкий.
7. Убраться – здесь: умереть.
8. Косьё – черенок с ручкой, на который насаживалась коса.


Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск