Четырнадцатилетняя нимфеточка

Я бреду босиком по холодной росе,
Мне четырнадцать лет, я уже при красе.
Я такая, как все — и во мне, и вовне,
Жар томится в коленной чашечке, в паху.

И трава мне по пояс, и свет на весу,
Я хочу эту зрелость носить, как росу.
И не спрашивать, что там, в зелёной тени,
Где шмели ошалелые бьются в груди.

Я знаю, утро пахнет мятой и землёй,
Босая, в платье лёгком, как туман.
Иду, и тело дышит подо мной,
Внизу живота теплится обман.

Мне кажется, я взрослая уже,
Роса студёная ласкает пальцы мне.
Трава щекочет кожу на ноге,
И зреет что-то в этой тишине.

Ветер липнет к спине, словно мокрый платок,
Каждый стебель — как зов, и роса на локтях.
Я хочу, чтобы разом — на выдох, на слух —
Отпустило, и стал мне понятен мой страх.

Тело — невод тугой, тело — утренний хмель,
Кто-то тянет во мне золотую струну.
Мне четырнадцать лет, и цветёт повитель,
И ложится туманом на пояс, на грудь.

Я — как цветок, раскрывшийся в тени,
Что ждёт шмеля, его мохнатых лап.
И если честно, в эти лета дни,
Я чувствую: я — переспелый плод.

Мне четырнадцать лет. Я же взрослая, да —
Босиком по траве, и в росе холода.
Жар томится внизу, разливаясь в паху,
Я такая, как все: я интима хочу.

Не заоблачных слов, не заезженных фраз,
А чтоб душно и крепко, и только для нас.
Чтобы руки на талии, выдох в плечо,
Чтобы стало темно, горячо, горячо.

Я хочу не стыда, не красивых прикрас,
А простого тепла, что накроет как раз.
Чтоб колени дрожали не от росы,
А от той, от молочной, телесной грозы.

Не мальчишку с усмешкой, не вздох у дверей,
А мужчину — без страха и без затей.
Чтоб ладони легли и остались внизу,
Чтоб испить эту зрелую, с кровью, лозу.

Мне четырнадцать лет, я стою на меже,
Я уже не дитя, я — роса на меже.
Жар всё ниже течёт, и ему невтерпёж,
Я хочу, чтобы в сердце ударила дрожь.

Не дразни меня, утро, тугим сквозняком,
Не гляди, старый тополь, сырым глазником.
Я хочу, чтобы воздух сгустился в плечо,
Чтобы стало темно, горячо, горячо.

Чтоб не спрашивал кто-то: «Как звать? Сколько лет?»,
А как ливень — на плечи, как в окнах — рассвет.
Чтоб ладони легли на колени мои,
И не стало ни слова, ни страха в крови.

Просто — жар, просто — рядом, просто — вздох,
Просто кожа к коже, как роса на мох.
Я не знаю стыда, я не помню прикрас,
Я хочу, чтобы это случилось сейчас.

Мне четырнадцать. Я уже взрослая — и это чувство переполняет меня, плещется через край, как парное молоко. Я иду босая по мокрой траве, и каждая травинка, каждый упругий стебель целует мои ступни, оставляя на коже россыпь холодных искр. Ноги в росе — единственная прохлада, что есть у меня сейчас, потому что внутри — всё полыхает. Солнце встало в зенит, оно нещадно палит спину, плечи, макушку, но этот внешний жар — лишь отблеск того пожара, что томится внизу живота, в самой глубине, где пульс бьётся чаще, громче, настойчивее, как птица в тесной клетке.
Я смотрю на свои руки — длинные, тонкие, уже не детские. На них нет царапин от салок, нет следов мела или чернил. Только заусенцы, которые я грызу от нетерпения — зверька, что гложет меня изнутри. Я провожу ладонями по своему телу — по ключицам, по рёбрам, чей перестук едва угадывается под тонкой тканью. Майка липнет к влажной, разгорячённой коже. Я стягиваю её через голову, остаюсь в одном белье. Никто не видит. Только поле, только ветер, только солнце — молчаливые свидетели. Я ложусь прямо в траву. Стебли впиваются в спину, колют, и это странно сладко — больно и нежно одновременно. Закрываю глаза — и мир исчезает, стирается, остаюсь только я. Мои руки скользят ниже, по животу, по бедру. Пальцы сами находят то место, которое ноет, пульсирует, требует — горячий, влажный цветок, раскрывающийся навстречу прикосновению. Я сжимаюсь от собственного пальца. По телу пробегает дрожь, острая, как молния. «Это неправильно», — говорят взрослые. Но почему это неправильно, если это моё тело? Если я чувствую, что живу, только когда дотрагиваюсь до себя — на грани стона и боли? В голове всплывают картинки. Вчера в автобусе стоял парень из одиннадцатого. Высокий, с жёстким взглядом, который не мимолётно скользил — он раздевал, пожирал, впивался. Я отвернулась, но внутри всё перевернулось, рухнуло, закипело. Я не знаю его имени. В моих фантазиях я называю его «Серёжа». Или «Андрей». Неважно. Важно, как он трогает меня в этих фантазиях: его руки — сильные, грубые — сжимают мои запястья, прижимают к стене, а его рот — горячий, жадный — целует шею, спускается ниже, к ключицам. Я выгибаюсь под ним, отдаюсь ему без остатка. В реальности я никогда не целовалась. Ни разу. Но в голове я уже перецеловала всех мальчиков, которых видела, переспала со всеми мужчинами, что встретились взглядом. Трава пахнет мятой и полынью. Я вдыхаю этот запах глубоко, до головокружения. Моё тело изгибается дугой, я не контролирую его — оно хочет, просит, требует. Я даю ему то, что оно просит. Вжимаюсь бёдрами в землю, чувствуя, как влажные пальцы скользят внутрь. Это больно. Но это хорошая боль — боль взросления, превращения из девочки в женщину. Я кусаю губу, чтобы не застонать вслух. Вокруг ни души, но мне кажется, что меня слышит всё поле, слышит небо, слышит солнце. Они не осуждают. Они — свидетели моего рождения.
Потом, когда всё заканчивается, я лежу неподвижно, раскинув руки. Пульс затихает. Тело становится лёгким, невесомым, будто наполненным воздухом. Я смотрю на облака, плывущие надо мной. Они похожи на зверей, на лица, на замки — на всё, что придумает моя разгорячённая голова. Я думаю: вот и всё. Я взрослая. Я делаю то, что хотят взрослые. Только они делают это с другими, а я — с собой. Но разве это не одно и то же? Желание не выбирает, с кем ему быть. Оно просто есть. Оно живёт во мне, дышит каждой клеткой, пульсирует в каждой жилке.
Я встаю, отряхиваю траву с бёдер. Внизу всё ещё мокро, тепло, пульсирует — живое, требовательное. Надеваю майку, иду к дому. В голове звенит тишина. Мать кричит с крыльца: «Где ты шляешься, обед стынет!» Я не отвечаю. Я иду по траве, ноги в росе, жар всё ещё томится внизу. Я такая же, как все. Я хочу не только любви. Я хочу интима. Я хочу быть с мужчиной. И это не стыдно. Это правда. Вечером я сижу за столом, ковыряю вилкой картошку. Мать говорит о школе, о том, что надо учиться. Отец молчит, смотрит телевизор. Они не знают, что днём я была другой. Что внутри меня зреет буря. Что я уже не та девочка, что бегала в бантиках. Я — женщина. Пусть четырнадцатилетняя, пусть неопытная, пусть вся в сомнениях, но женщина. И моё тело — мой храм, моя территория, моя свобода. Ночью, лёжа в кровати, я снова трогаю себя. Снова. И снова. Засыпаю с пальцами между ног, с образом того парня из автобуса, с запахом полыни в волосах. Мне снится поле, жара, и я — голая, бесстыдная, свободная. Иду, и трава снова влажная, ноги мокрые, а внизу — жар, томление, сама жизнь, пульсирующая, неутомимая, вечная.