1953 год. Москва. Белоруссия

1953 год. МОСКВА.

 В Москве я не был почти два года, шел 1953 год. Когда, на следующий день после прилета, я вышел во двор с батоном, намазанным сливочным маслом, а сверху посыпанным сахаром, на улице Радио, дом 10, разнеслось: «Американец вернулся!». И я опять стал москвичом. Меня отдали в четвертый класс.

Во дворе основной игрой был футбол. Я стоял в воротах. Где-то нашел старые кожаные перчатки, вырезал из резины наподобие шипов и прибил шипы к подошве ботинок. Так как опыта сапожника у меня не было, то гвозди, которые вылезли внутрь, никак не хотели сгибаться, как я ни старался. Но все-таки, когда я встал в ворота в перчатках и в ботинках с шипами, это произвело фурор. Правда, играть в этом было невозможно, и доигрывать матч пришлось босиком
         
Одна сторона нашего двора упиралась в забор где были раздвинуты прутья через которые мы пролезая попадали на стадион "Строитель". Зимой там заливали беговые дорожки и я там оттачивал свое мастерство, кстати повзрослев я неплохо бегал на беговых коньках.


Если вы смотрели французские фильмы, то видели, как французы играют в шары. Так вот, «расшибец» — игра похожая, только играющие бросают битку, стараясь попасть ей ближе к банку, который представлял из себя стопку монет. Тот, кто бросит битку ближе к банку, бил своим битком по стопке — и все монеты, которые переворачивались, забирал себе.

Все бы ничего, но взрослые считали, что это азартная игра, и гоняли нас. Мы всегда искали тихие места. Тетя Лиза часто бегала по двору и, если она заставала меня за игрой, очень ругалась.
      
Но были и совершенно безобидные игры в ножичек. Чертился круг, и нож бросали в землю, чтобы он втыкался: играющий в кругу резал землю, и у кого земли было мало — тот проиграл. За это он должен был вытащить из земли палочку, которую забивали в землю ударами рукоятки ножа играющие. Иногда палочка забивалась вровень с землей, и проигравший чуть ли не носом рыл землю. А чего стоила игра в пристенок?  Это - когда играющий бил об стенку монетой и та улетала на пол. Соперник должен был своей монетой ударить в стенку, чтобы она подлетела к вашей ближе, а если совсем близко то забирал вашу монету себе.

Я не буду перечислять, сколько игр было в московских дворах — игры, которые учили мальчиков ловкости, смекалке, умению выходить из любых ситуаций. Бывало, мы спорили, задирали друг друга, пока не прозвучала фраза: «Пойдем стыкнемся!» — это значило, что будут драться до «первой кровянки». Я не раз участвовал в этих разборках, но у меня была своя тактика: я не давал размахивать противнику кулаками, обхватывал его за талию и валил на землю, а потом садился верхом и требовал сдаться.
У нас во дворе был долговязый мальчик Петька, он был грозой для ребят двора. Однажды и я с ним подрался, применив свой излюбленный прием. Когда я на него сел, он заорал благим матом. На крик прибежала его мама и обозвала меня хулиганом.

           Еще мы играли в лапту, подобие бейсбола, и в штандер. И все эти игры развивали ловкость, силу, глазомер.

     Летом меня отвезли в пионерлагерь от МВТУ под Москвой. И здесь злую шутку со мной сыграло то, что я первый раз попал в такую атмосферу. В дополнение ко всему лето выдалось дождливое, и все вокруг было унылое и безрадостное. Нас держали в помещении, и я, не выдержав, написал письмо бабушке, повторив слог Чеховского героя. Я написал: «Бабушка, приезжай и забери меня обратно. Здесь так плохо». Это письмо родственники мне со смехом напоминали: «Бабушка, забери меня обратно…»

У меня была большая страсть путешествовать по Москве. По улице Радио ходило два трамвая: 24 и 45 После уроков, сделав кое-как домашнее задание, я садился в один из трамваев и за 30 копеек ехал через всю Москву. Наш дом находился в трех остановках от метро «Бауманская», и вот эти три остановки мы, мальчишки, проезжали на подножке или у двери, чтобы спрятаться от кондуктора.

На «Бауманской», чтобы не платить , стояли около контролерши, которая отрывала билеты, и клянчили: «Ну, тетенька, ну пропустите меня, пожалуйста, мама денег на метро не дала, а так хочется посмотреть Красную площадь». И если еще пустить слезу и кулаками размазывать ее по лицу — ни одна женщина не выдерживала и пропускала. А дальше — кубарем по эскалатору и в вагон, следующая — «Курская».
               
        На станции «Площадь Революции» два выхода. Я бежал по эскалатору, чтобы быстрее выскочить на Октябрьскую площадь, а там рукой подать до «Метрополя», около которого всегда стояли американские автомобили и толпы любопытных - их можно было понять не могли оторвать глаз от Фордов, Бьюиков, Шевроле.

Напротив «Метрополя» и метро «Охотный ряд» был стерео-кинотеатр, я пересмотрел там все фильмы. Когда начинался стереофильм, надо было найти такое положение головы, чтобы обязательно на экране совместились красная и зеленая полоски — и тогда возникал стереоэффект.
Помню кадр, когда камера движется по цветущему яблоневому саду, и я чувствовал, как ветки вокруг — сбоку, сверху — и невольно все наклонялись, боясь, что вас ударит ветка. Уже позже, изучая кино, я узнал, что в Москве я смотрел кино на растровом экране. Потом уже были стерео-кинотеатры, где перед сеансом зрителям раздавались специальные очки, в которых зрители смотрели стереоизображение. Когда учился в Кинотехникуме, мы изучали различные схемы расположения камер для получения стерео.

А уж в Музее Ленина и в Историческом музее я был несчетное количество раз — вход был бесплатный. И, конечно, на Красную площадь — обязательно, и, если успевал, забегал на территорию Кремля через Спасские ворота.

  МОЯ РАБОТА В КРЕМЛЕ.

ПРЯМЫЕ ЭФИРЫ ПУТИНА. ИНТЕРВЬЮ МЕДВЕДЕВА.

  И опять воспоминания: в этом здании Кремля, его хорошо видно с Красной площади, оно с куполом над которым развевается флаг России, я снимал ежегодные встречи Путина с телезрителями, правильнее сказать: с населением страны. Когда я первый раз пришел в зал, где должен был сидеть Президент, я увидел большой длинный стол и два стула. На одном с торца должен был сидеть Путин, на другом, по правую руку от него должна была сидеть ведущая программы "Время" Екатерина Андреева.
За полчаса до начала эфира мы уже все собрались. Путин появился неожиданно, направился к нам и поздоровался со всеми за руку. Режиссер показал ему кресло, где он должен был сидеть во время эфира. Моя камера стояла в полутора метрах слева от стола и кресла где сел Путин. Чтобы было понятно: я видел тексты на бумажках, которые он держал в руках. На каждой бумажке был крупно, от руки, написан текст. По правую руку от Путина, в двух метрах, сидела диктор Первого канала Екатерина Андреева. Она оказалась напротив меня, так что я показывал ее в фас, а второй мой план — средний: на двоих.
   
Снимаем: вопрос — ответ, вопрос — ответ. И тут я чувствую, как у меня запершило в горле, пошли позывы покашлять, а я знаю: если начну — потом долго не остановлюсь. Положение хуже губернаторского: уйти невозможно и шуметь нельзя - уж больно близко от микрофонов.

И тут на помощь мне пришла, сидящая напротив меня, Катя. Видя, что я креплюсь из последних сил, она вцепилась в меня взглядом и начала показывать, как я должен дышать: губы сделать трубочкой, медленно вдыхать в себя и медленно выдыхать — вдох-выдох, вдох-выдох. Я смотрел на свою спасительницу и чувствовал, как меня начало отпускать. И эта моя дыхательная гимнастика рядом с Президентом продолжалась несколько минут.

Когда эфир закончился я поблагодарил свою спасительницу, а потом, Путин сфотографировался со съёмочной группой.
 
     Продолжаю путешествие по Кремлю. В этом здании, недалеко от Дворца Съездов снимали интервью  Медведева в пору его президентства , которое он давал для первого и Российского каналов. Обычно такие интервью снимались в Останкино, но Медведев, подчеркивая важность события, захотел, чтобы интервью брали в Кремле. Нашли подходящую комнату с большими окнами, да вот незадача — в окнах не видно было кремлевских звезд.

Главный оператор Алексей Сеченов придумал великолепный ход: он загнал во двор большой кран и поднял красную звезду прямо напротив окон, где должно было состояться интервью. Всё получилось здорово: на общем плане комнаты в окне мерцала «кремлевская звезда».

Но основные мучения начались потом. Природа не наградила Дмитрия Анатольевича ростом, и когда он сел на стул, над столом была видна только его голова. Константин Эрнст, который был главным в этом процессе, оказался не менее находчивым, чем операторы, и, выйдя из комнаты, через пару минут вернулся с подушками, которые он собрал в коридоре со стоящих там диванов. Подложили одну, вторую, третью.
    Мой план  был поясной, и я пару раз подходил к Медведеву, чтобы поправить галстук.

Оператор камеры, которая стояла на Медведева и на ведущего сказал: “ОК”. Эрнст дал команду:
— Давайте снимать!

— Нельзя снимать.

Спокойно сказал оператор Ефим Рацимор и продолжил:

—  У меня все подушки в кадре.

И, действительно, на боковом кадре у Фимы видны были полосатые подушки под президентом. И уже все недовольство из-за задержки съемки обрушилось на Фиму, и даже сам Президент посмотрел укоризненно на него. Но Фима — калач тертый, поэтому спокойно произнёс:

— Если вам так нравится — давайте снимать!


   То, о чем я вам рассказываю, в среде  телевизионщиков называется "паркет".
 
Работа на всевозможных правительственных мероприятиях — это тоже паркет, и поэтому часто операторов, работающих в Кремле, называют «паркетниками». Это считалось ответственно и почетно. Потом на паркете стало работать все больше и больше операторов. На инаугурации обычно работает до пятидесяти человек, и это только операторов.

С начала восьмидесятых меня тоже стали отправлять в Кремль. Помню, первый раз я попал на какое-то подписание. Операторов запустили в зал. Я встал на свою камеру, отработали, и пока крепил штатив — все ушли, а я не знаю, в какую дверь выйти.

В это время в зал вошли официанты с шампанским. Я засуетился: по дресс-коду я был одет в темный костюм, белая рубашка и галстук — и в том зале мог сойти за своего, но в руках у меня была гарнитура (наушники с микрофоном), она-то меня и выдавала.
Увидев справа высокую — метра четырех в высоту — дверь и подойдя к ней, начал царапаться: «Дяденьки, отпустите меня, пожалуйста». Дверь чуть-чуть открылась, и, увидев меня с наушниками, секьюрити все понял, за руку выдернул меня к себе, зашипел: «Что ты здесь делаешь?» — «Работаю», — нашелся я. — «Иди быстро отсюда!» Я быстро и ушел.
Потом я десятки раз попадал на подобные съемки и уже вел себя как «бывалый».


  1953 год. МОСКВА. ДЕТСТВО.
               
            
Государственный универсальный магазин — «ГУМ» — был открыт в 1893 году. Ой, что это я: меня тогда в Москве еще не было. Но в 1953 году я был в Москве, когда ГУМ был открыт заново, и я в этот день присутствовал при этом событии. В тот день желающих попасть внутрь ГУМа была длиннющая очередь. Но я был бы не я, если бы не попал внутрь. Для этого я уговорил какую-то тётю из очереди — и она не могла устоять от жалобного взгляда и голоса симпатичного, полненького мальчика.
Как только оказался на одной из линий ГУМа, я сразу стал звонить бабушке Ане на работу.
Когда она взяла трубку, я сразу выпалил:
— Бабушка, я в ГУМе!
Она никак не могла понять, в чем дело, пока я не объяснил ситуацию и не поинтересовался:
— Что купить?
До нее еще не совсем дошло, но она все же ответила:
— Купи мясо.
Позже, с ГУМом были и другие истории.

2003 год. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ.ТРАНСЛЯЦИИ.

Когда я стал работать на трансляциях с Красной площади, у меня была точка на крыше ГУМа. С этой точки моими планами были: общий план Красной площади и средние планы.
          4 мая 2003 года на Красной площади выступал Пол Маккартни, и я работал на этом концерте. Моя камера стояла на крыше ГУМа. Какие-то мои планы попадали в эфир. За счет трансфокатора я мог увеличить Маккартни до поясного плана или до «молочного», как иногда требовали режиссёры трансляции.

          И уж если разговор коснулся ГУМа, хочется рассказать трагикомичную историю. В московской редакции телевидения работал корреспондент, с которым я часто ездил снимать новостные сюжеты. Вот и на этот раз он предложил мне поехать, снять сюжет о 200-й секции ГУМа. Это был закрытый отдел для элиты, в котором было все.

Мы сели в «Рафик» и поехали снимать. По дороге корреспондент со словами: «Сейчас мы подёргаем их за яйца» потирал руки. Надо сказать, это было золотое время телевидения: не было дверей, которые не открывались, когда произносилось: «Телевидение».

Вот и мы, поднявшись на 3-й этаж ГУМа и зайдя в кабинет заведующей секции, представились: «Московская редакция». Симпатичная женщина встретила нас радушно. Я поставил камеру на штатив, дал микрофон корреспонденту, и он, как резвый конь, рванул с места в карьер, задавая провокационные вопросы:

— А кто отоваривается?

— А почему нельзя всем?

— А кто из известных людей у вас сегодня делал покупки?

Заведующая пыталась ответить, но потом вдруг сказала, что у нее мало времени, и просто выставила нас. Корреспондент еще пытался хорохориться и даже снял стендап у двери, на которой не было никакой таблички.
Когда мы вернулись в Останкино, я, сдав камеру, вышел в холл и увидел плетущегося корреспондента.

И на вопрос «Ты чего такой расстроенный?» он ответил:
— Меня уволили!
1954 год. БЕЛОРУССИЯ.


А теперь - год 1954 й, мое путешествие по стране продолжалось. Вам не кажется, что это уже был перебор? Пора бы уже остановиться, учиться как все нормальные дети. Но такова уж доля семьи военных.

Отец приехал в Белоруссию, в город Пружаны, и вызвал нас к себе. И мы снялись с якоря  и поехали к нему. От Москвы до Пружан дорога с пересадкой на станции Оршанцы, она занимала около 20 часов. Пружаны — белорусский городок, совсем не похожий на российские. Главное отличие — это люди. Наверное, с тех пор я их полюбил за открытость, бесхитростность, улыбчивость.

Жил я там где-то около года, но любовь к Беларуси и белорусам осталась на всю жизнь. В то время они не знали, что такое замки, не было обмана, воровства. Можно было оставить велосипед — они его называли «ровер» — хоть на несколько дней, и ни у кого не возникало мысли стащить его.

Помню нашу домработницу: у нее в Америке были родственники, и она пересказывала мне, что они писали. «Представляешь, — говорила она, — в Америке мужские рубашки не стирают: поносили и выбрасывают».

  Только мы обжились, начали покупать мебель, какие-то вещи — приходит приказ о переводе отца на Сахалин, в город Александровск, начальником гарнизона.

Мы едва успели осознать это. Но тетя Лиза сварила горы варенья — не подозревая, что пора собираться в обратную дорогу. На Сахалин его не повезешь и единственное решение-отправить в Москву эти неподъемные несколько десятков банок. Сопровождать этот сладкий груз кроме меня было некому.

До станции Оранчицы нас подвезли на машине. У всех — тяжелые  сумки, до отказа набитые банками. Поезд останавливался на три минуты. Наш вагон оказался рядом, а дальше все происходило как во сне: сумки летели в тамбур, потом и я . Поезд тронулся, а я, очумевший, сидел на сумках с вареньем. Добрые люди помогли перенести варенье в купе. Так я впервые поехал один — четырнадцатилетний мальчишка, который был не хуже пятнадцатилетнего капитана, командовавшего шхуной и шестнадцатилетнего Гайдара, командовавшего дивизией.

В Москве меня встречали все Лунины. И, пока тащили тяжеленные корзины, на чем свет костерили Лизавету. А когда вечером пили чай с вареньем, то сменили гнев на милость.

     И опять Ярославский вокзал. И, как в фильме «Поезд идет на восток», поется: «Мы прощаемся с Москвой, перед нами путь большой, здравствуй, будем знакомы…» Да уж, за 9 дней, познакомились со всеми пассажирами…
Опять города, Байкал, и вот мы уже в Хабаровске. Пересадка до Комсомольска-на-Амуре, потом на пароме — в Александровск на Сахалин.