Время говорить. Глава 15. Освобождение

В доме Малеевых было темно. Все давно спали. Девочки, устав за день, легли спать, когда на улице только начало смеркаться.
Никитину не спалось. Он лежал с закрытыми глазами и, погрузившись в привычную грусть, думал о жизни. Внутренняя пустота снова его томила, сжимала грудную клетку, душила. Приехав в деревню к приятелю, Пётр Петрович ожил, и две ночи безмятежно спал, как любой счастливый человек. Но сейчас всё повторилось, хотя пустота уже не была ледяным вакуумом, как год назад: в ней поселилось что-то тёплое, нежно-мягкое.
Никитин встал, оделся и через кухню тихо вышел на уютную веранду. Открыл дверь и шагнул на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом.
Поднял вверх голову: на смачно-фиолетовом небесном полотне мерцали, как блёстки, маленькие звёзды. В такие звёздные ночи учителю обычно не спалось, и всплывали в памяти есенинские строки. Вот и сейчас он вспомнил их:

Звёздочки ясные, звёзды высокие!
Что вы храните в себе, что скрываете?
Звёзды, таящие мысли глубокие,
Силой какою вы душу пленяете?

Молчало небо, безмолвствовала земля, и Никитину показалось, что даже время замерло вместе с ними. Он стоял не шевелясь и созерцал вечность.
В этот миг недостижимое совершенство приблизилось к человеку. Растревоженное сознание Никитина постепенно успокоилось, и ровно потекли пророческие мысли.
Учитель неожиданно для самого себя подумал о ранней молодости, которая, как картина начинающего художника, всегда пестрит проскабливаниями и подмалёвками ошибок. Молодость вообще импульсивна: нет наброска-задумки: краски сразу наносятся на полотно жизни. Как у начинающего живописца нет манеры письма, и он скрывает этот изъян за эффектными мазками, так и в молодости за оригинальностью в Никитине таилось отсутствие жизненного опыта. Неопытный художник случайно смешивает краски, не владеет мастерством перехода тёплых тонов в холодные и обратно. И молодому учителю тоже было неведомо знание жизни. Он хотел выглядеть неповторимым за счёт самовыражения в профессии: ему льстила похвала опытных педагогов, сказанные родителями учеников волнующие слова восхищения.
Прошло лет десять, и повзрослевший Пётр Петрович понял, что ему нужно что-то изменить в своём восприятии жизни. Вернее, он сам этого ещё не понимал, потому что ему нравилось самовыражаться „на всю катушку“, щеголять способностью видеть необычное в обычном, испытывать радость от мелькания разноцветных бликов счастья на тёмном фоне будней. Но мать, к мнению которой он прислушивался, подсказывала, что нужно расстаться с пестротой в восприятии жизни и больше думать о быте. Молодой человек противился будничной серости, с которой постепенно таяла его юношеская импульсивность. Всё же он принял материнское восприятие жизни, не задумываясь, что серость может не прижиться в его душе. Сожалел, мучился, но всё же постепенно отпустил из собственной жизни пыл, сознательно притупил в себе стремление видеть, чувствовать, осязать всё яркое, необыкновенное – что называется „очарованием мира“. Молодой учитель надеялся, что взамен придёт новый, осмысленный взгляд на мир и будет постигнут секрет всеобщей гармонии жизни, как художник постигает гармонию формы и содержания.
Через пятнадцать лет Никитин, мужчина под пятьдесят, спрашивал себя: «Почему раньше жизнь была веселее, а теперь стала скучной?» И пытался убедить самого себя, что дело в кризисе возраста.
Но вот Никитин прикован болезнью к холодному одру одиночества. Освободилось много времени, которое раньше он отдавал школе. Что-то яркое, не всё когда-то убитое серостью будней, поднялось из глубины его души. И в какой-то момент Пётр Петрович вдруг почувствовал что-то особенное в себе. Особенное, которое вначале испугало. Позже больной учитель понял: это особинка – нарождающаяся личность созидателя, художника жизни.
Это особенное нельзя увидеть, дотронуться до него: это душевное состояние. И только тогда зрелый мужчина задался главным вопросом существования: а стоило ли ломать индивидуальность, личность, подстраиваясь под идеологические установки времени? И твёрдо ответил себе: нет! Никакие иллюзии, навязанные людям цивилизацией, не смогут заменить гармонию простых человеческих радостей и многовековых ценностей: любви, семьи и веры в Бога.
Стоя на крыльце, Петру Петровичу захотелось крикнуть молодым с высоты возраста: «Не подражайте другим людям, не пытайтесь казаться кем-то другим. Берегите свою особинку!»
Пётр Петрович не сберёг. Он подражал вначале ровесникам, потом отцу – известному в городе педагогу. Пётр Петрович заглушил в себе любовь к Богу, которая и была его особинкой.
Никитин, воспитанный в советское время на дрожжах атеизма, всю жизнь верил в законы физики. Но теперь… впервые, на пятьдесят четвёртом году, любовь к Богу вошла в его сердце.
Что-то гнетуще-чёрное стало тянуть Никитина вниз, ноги и руки будто налились свинцом. Появилась дрожь в ногах и руках. Захотелось сесть: так невыносимо тяжело было стоять. И вдруг… стало легко, совсем легко, будто небеса вобрали в бездонное лоно всю тяжесть человеческой пустоты.
Никитин, потрясённый прозрением, молчал. Всё вокруг объяла Божественная тишина, ласкающая земной мир ароматом летних трав и цветов.
По телу прошла волна, когда вспомнил Пётр Петрович слова, сказанные Симеоном Богоприимцем молодой Богородице. Никитин почувствовал сердцем, а не понял разумом, что всё настоящее, что есть в человеке, приходит к Свету через пустоту или боль, а порой, как у него самого, через вакуум иллюзий и горе.
У Никитина пересохло в горле. Он вошёл в кухню и залпом выпил стакан воды.
В спальне достал из полиэтиленового пакета икону, купленную позавчера в деревенской церквушке. Он никому не сказал о ней. Ещё вчера городской учитель боялся показаться Малеевым ненормальным человеком, верящим в чудеса. Хотел вынуть икону из пакета только в Куревске. А сейчас, после освобождения из плена иллюзий, он смотрел на икону Богородицы «Умягчение злых сердец» и шёпотом повторял три слова: «Верую. Защити меня». Никитин поверил в реальное существование Бога, в то, что Бог приходит к человеку невидимо, Духом вселяясь в избранную Им душу.
Обновлённый Духом, Никитин лёг в постель. Думал, что не уснёт до утра. Но сладкая истома, разлившаяся по телу, опьянила учителя и быстро смежила его веки.