Хрустальные миры Мари. Город без боли. Глава I

Я ничего не знала о боли и не помнила, чтобы я её испытывала когда-либо. Только счастье, круглосуточно, 24/7. Мы все улыбались — улыбались друг другу, миру, в своей душе. Наш город был лидером по эффективности и производству, ведь когда люди счастливы, дела горят у них в руках. Представьте, что вы любимы и любимый всё время с вами и поддерживает вас. Вот что мы чувствовали каждую секунду нашей жизни.

Так было не сразу. Когда-то жизнь была другой. Боль была постоянным спутником человеческой жизни, счастье было редким и часто недоступным явлением. Люди мучились, болели, смотрели на стену и не могли работать, теряя трудоспособность. Боли посвящали литературные и художественные произведения, большое искусство строилось на страдании. Религия и философия осмысляли боль и её место в жизни человека. Ей посвящали музыку. Говорили, что страдание очищает душу, делает человека сильнее и помогает ему расти. Теперь так не считают. Рост и боль не связаны и не всегда коррелируют как считали раньше. Может быть рост без боли и боль без роста. Это нормально.

В то время, когда была боль, некоторых не успевали спасти, и они погибали. Но наука и психотерапия не стояли на месте: ученые научились не просто блокировать боль, а убирать ненужные эмоции из мозга. Вас уволили с работы? Хорошо, уберем эмоции, переживания, чтобы у вас была возможность сразу двигаться дальше. Вы помнили факты, логику, но забывали эмоции, которые причиняли боль. Мозг человека и сам может стирать эмоции и тяжелые чувства, оставляя в памяти голые факты, чтобы не было нестерпимо больно — это его естественная защитная функция по самоспасению. Но в естественном виде это происходит долго: месяцы, годы, даже десятилетия. А так — вы приходите на обычную медицинскую процедуру, приходите несчастный и разбитый, а уходите счастливый и радующийся жизни.

Сначала процедуру применяли только при крайне сложных жизненных обстоятельствах, в критических ситуациях, например, при потере близкого, а потом охватили и другие стороны жизни: не смогли сдать экзамен — вуаля, запишитесь на мнемокоррекцию; набрали вес и переживаете — мнемокоррекция; бросила девушка, с которой встречались всего неделю — удалите такие эмоции.... Конечно, такие варианты проводились по личной инициативе человека, потому что не несли угрозу эффективности и жизни. Но ряд случаев был критическим. И если по тесту вы набирали критическое значение баллов — мнемокоррекция проводилась в обязательном порядке. От нее нельзя было отказаться. Можно было только уйти за черту города, в отшельники, без права вернуться в свою жизнь.

Я об этом не думала и не понимала тех, кто выбирает отшельничество. Я работала в Министерстве памяти и проводила тестирование для тех, кто отправлялся в госпиталь в отделение мнемокоррекции. Мне нравилась моя работа, я помогала людям быть счастливыми, оставаться счастливыми, несмотря ни на что. Я видела растерянных людей, которые проходили со мной тестирование и смотрела их счастливые видеоотзывы после проведения процедуры. Я помогала людям и это было прекрасно. Что может быть лучше такой работы? В нашем городе не было депрессии, не было самоубийств, не было людей, годами живущих в плену воспоминаний.

После тяжёлой утраты, предательства, насилия или несчастной любви человек мог обратиться в Министерство памяти и пройти мнемокоррекцию. Описание процедуры гласило, что из памяти удалялись не события, только эмоции. Вы продолжали помнить факты, но переставали чувствовать. Мать умерла? Да. Вы это знаете. Но боль больше не приходит по ночам. Любимый человек ушёл? Да. Вы помните его имя, события, которые вас связывали. Но сердце больше не сжимается от боли, пустота не выматывает, вы не чувствуете дыру в душе, и сердце бьется как обычно при взгляде на его фотографию. А вы спокойно живете дальше, строя новые отношения. Официально это называлось терапевтической мнемокоррекцией эмоционального контура. Неофициально — забвением.

Почти все считали это величайшим достижением цивилизации. Я тоже так считала. Я работала в Министерстве памяти уже двенадцать лет и не планировала менять свою работу. Моя должность — архивариус третьего уровня. На деле это означает, что я провожу тестирование на критический уровень боли и храню воспоминания людей, которые больше никому не принадлежали, от которых люди отказались. Точнее они принадлежали теперь городу. Да, ученые научились записывать стертые эмоции на мнеморидеры и хранить их.

После каждой процедуры мнемокоррекции память копировалась в Центральный Архив и навсегда закрывалась государственным ключом. На случай ошибки или на случай преступления. На случай того дня, который, как говорили учёные, никогда не наступит. Дня, когда человечество захочет вернуть себе боль и страдание, вспомнит всё то, что оно так старательно забывало.

Я никогда не понимала, зачем нужно хранить эти архивы. Кому они нужны? Разве какой-то человек добровольно полезет обратно в огонь и захочет испытать пустоту и отчаяние в душе? Каждое утро я приходила в Министерство и проходила длинный стеклянный коридор. За прозрачными стенами располагались капсулы памяти. Миллионы человеческих жизней. Миллиарды удалённых чувств. Там было все: неразделенная любовь, жуткий страх, безутешное горе, нестерпимая боль, предательство самого близкого человека, неисправимая вина, глубокое отчаяние.
Иногда мне казалось, что всё здание слегка шумит. Словно память не хотела молчать, а хотела вырваться наружу и вернуться к своим старым владельцам. Но, конечно, это было невозможно. Память не умеет говорить. Ведь так? Мне так просто казалось. Или все же умеет?

У меня самой тоже была проведена коррекция. Очень давно. Настолько давно, что я уже не помнила причины. Когда-то в детстве, когда мне было пять. Это было нормальным, многим детям делали мнемокоррекцию, чтобы они могли взрослеть счастливыми и быть эффективными гражданами. И я чувствовала. В моем личном деле стояла короткая запись: «Уровень травмы критический. Рекомендовано полное стирание эмоционального контура». Там не было ни имён, ни обстоятельств, ни лиц. И этого было достаточно. Зачем ребенку что-то помнить? Он должен жить дальше и радоваться жизни, играть со сверстниками и смеяться. Мне не было любопытно. А зачем? Я счастлива, и это всё решает.

Да и вообще, у архивариуса третьего ранга нет таких прав, чтобы посмотреть стертые данные, даже свои. Чтобы их увидеть, я должна была бы пройти много бюрократических процедур и медицинских исследований. Но я не видела в этом необходимости. Все считали, что не нужно возвращаться в прошлое, нужно смотреть в будущее и быть эффективным и счастливым гражданином своего города. Многие люди удаляли болезненные участки своей жизни сразу или спустя время. Это было в порядке вещей.

Я жила спокойно, как все. Работала как все. Улыбалась коллегам. Читала счастливые книги, где все счастливы на протяжении всей истории, а в конце — ещё счастливее. Я любила гулять по паркам и смотреть на счастье людей. Я смотрела на них и думала, как удивительно хорошо устроен мир. Вечерами город зажигал мягкий янтарный свет. Дети разных возрастов смеялись на ярких красочных площадках. Пожилые пары гуляли вдоль канала — улыбающиеся, счастливые, прожившие в счастье много-много лет.

Никто не плакал, не кричал друг на друга. Никто не сидел в одиночестве на кухне в три часа ночи, уставившись в стену. Человечество, мы, победили страдание, чтобы жить без боли, чтобы быть всегда счастливыми и дарить счастье. Разве не этого мы всегда хотели?

Иногда я ловила себя на странном ощущении, словно внутри у меня есть запертая комната. Но это было так редко, что я отмахивалась от этой мысли, как от пыли после вытряхивания старого коврика. Да, я не знала, что находится за дверью, и не хотела знать. Но иногда мне казалось, что я слышу оттуда шаги, печальные вздохи и тяжесть в груди. Да и вообще, оно могло настигнуть меня когда я не высплюсь или во сне. Но это ощущение быстро проходило. Я привыкла не обращать на него внимания. Остаточное явление после болезни. У всех есть свои странности. Это — моя, ничего страшного.

После работы я обычно шла домой через Центральный парк. Тогда над городом медленно опускался вечер. Я увидела старенькую женщину, которая сидела на скамейке и смотрела на облака, дедушку с палочкой, малыша, который делал первые шаги и отчаянно пытался не упасть. Почему-то мне захотелось смотреть на них дольше обычного. И вдруг меня посетила странная мысль: почему люди так отличаются друг от друга? Почему один человек улыбается легко, а другой будто несёт внутри невидимую тяжесть? Почему некоторые глаза кажутся усталыми даже в счастливом городе? Мысль показалась мне бессмысленной. В конце концов, в этом городе больше никто не страдал. Так говорила статистика. А статистика никогда не ошибалась. Я верила в это.

Я уже собиралась идти дальше, когда увидела мужчину, одиноко сидящего в дальнем краю парка. Он просто сидел и смотрел на реку. Просто смотрел. Неподвижно. Как будто ждал кого-то. И вдруг я заметила невозможное. Он плакал. Он не всхлипывал и не прятал лицо. Слёзы просто текли по его щекам. Спокойно. Будто имели право на существование.

Я остановилась. За двенадцать лет работы я почти не видела плачущих людей. Даже на тестировании они встречались очень редко. Одна боль и одно горе редко заставляли человека так плакать, только цепочка разрушительных для психики событий. И в министерстве всегда старались провести мнемокоррекцию максимально рано, на фазе отрицания, когда человек ещё не чувствовал боль полностью, когда меньше эмоций надо было удалять. Процедуры коррекции очень эффективны, но лучше их проводить сразу, так сказать превентивно, не дожидаясь разгара болезни.
Я не знала, почему остановилась, я должна была бы пройти мимо, но не смогла. Это не мое дело, если у него критический уровень боли, министерство его проверит и поможет, незачем мне вмешиваться.

Пока я стояла, мужчина поднял глаза. Наши взгляды встретились. И мне впервые за много лет стало не по себе. Не страшно. Не больно. Скорее… будто я увидела что-то в его глазах, чего в мире давно не должно было существовать. Что-то живое и очень старое, как запах печатной книги из бумаги, как звук нажатой клавиши нецифрового рояля, как... как мало таких вещей, с которыми сейчас можно это сравнить.
А на следующее утро Министерство памяти получило сообщение: «Обнаружен отказ от обязательной коррекции памяти. Категория нарушения: сохранение травматического опыта. Уровень риска: высокий. Имя нарушителя: Дэлиан Спор.»

Тогда я ещё не знала, что именно этот человек однажды заставит меня искать собственное прошлое среди миллиардов забытых воспоминаний. И что бывает боль, которая переживает даже забвение.

Меня зовут Рия Вейр, и это моя настоящая история.

21.06.2026

Остальные главы будут выложены тут: https://author.today/work/610313