Хрустальные миры Мари. Архив Забвения. Глава I

Я ничего не знала о боли и не помнила, чтобы я её испытывала когда-либо. Только счастье, круглосуточно, 24/7. Мы все улыбались — улыбались друг другу, миру, в своей душе. Наш город был лидером по эффективности и производству, ведь когда люди счастливы, дела горят у них в руках. Представьте, что вы любимы и любимый всё время с вами и поддерживает вас. Вот что мы чувствовали каждую секунду нашей жизни.

На входе в Министерство памяти, где я работала вот уже пять лет, стоял терминал эмоционального контроля. Люди прикладывали ладонь и получали привычное сообщение: «Индекс счастья: 98%. Хорошего рабочего дня!» Молодой сотрудник компании впереди меня улыбнулся экрану с приветствием так же искренне, как улыбаются старому доброму другу. Прекрасное начало рабочего дня! Спасибо.

Так было не сразу. Когда-то жизнь была другой. Боль была постоянным спутником человеческой жизни, счастье было редким и часто недоступным явлением. Люди мучились, болели, смотрели на стену и не могли работать, теряя необходимую трудоспособность. Боли посвящали литературные и художественные произведения, большое искусство строилось на страдании. Религия и философия осмысляли боль и её место в жизни человека. Ей посвящали музыку. Говорили, что страдание очищает душу, делает человека сильнее и помогает ему расти.

Теперь так не считают. Я не считаю. Рост и боль не связаны и не всегда коррелируют. Может быть рост без боли и боль без роста. Это нормально. Это никак не связано. Потому люди сейчас развиваются гармонично, оставаясь счастливыми каждый день своей жизни.

Раньше, когда была боль, некоторых не успевали спасти, и они погибали. Но наука и психотерапия не стояли на месте: ученые научились не просто блокировать боль, а убирать ненужные эмоции из мозга, оставляя в памяти факты. Вас уволили с работы? Хорошо, уберем эмоции, переживания, чтобы у вас была возможность сразу двигаться дальше. Вы помнили события, но забывали эмоции, которые причиняли боль. Мозг человека и сам может стирать эмоции и тяжелые чувства, оставляя в памяти голые факты, чтобы не было нестерпимо больно — это его естественная защитная функция по самоспасению. Но в естественном виде это происходит долго: месяцы, годы, даже десятилетия. А так — вы приходите на обычную медицинскую процедуру, чувствуя себя несчастным и разбитым, а уходите счастливый и радующийся жизни.

После тяжёлой утраты, предательства, насилия или несчастной любви, по личной инициативе человек может обратиться в Министерство памяти. Вы продолжали помнить факты, но переставали чувствовать. Мать умерла? Да. Вы это знаете. Но боль больше не приходит по ночам. Любимый человек ушёл? Да. Вы помните его имя, события, которые вас связывали. Но сердце больше не сжимается от боли, пустота не выматывает, вы не чувствуете дыру в душе, и сердце бьется как обычно при взгляде на его фотографию. Вы спокойно живете дальше, строите новые отношения. Официально это называлось терапевтической мнемокоррекцией эмоционального контура. Неофициально — забвением

В обед я опять сидела на лавочке у детской площадки около Министерства, ела салат и любовалась проплывающими на голубом небе воздушными облаками. Мне нравилось наблюдать за детьми, это делало меня еще более счастливой, наполняло меня радостью. Прямо передо мной мать слишком сильно толкнула качель, и малыш упал и расшиб коленки. Он заплакал.
— Не переживай, вечером зайдем на легкую коррекцию, - пообещала ему мать.
Ему мы тоже поможем, понимаете? Он не должен помнить про разбитые коленки всю свою жизнь.

Сначала процедуру применяли только при крайне сложных жизненных обстоятельствах, в критических ситуациях, например, при потере близкого, а потом охватили и другие стороны жизни: вы не смогли сдать экзамен — вуаля, запишитесь на мнемокоррекцию; набрали вес и переживаете — опять мнемокоррекция; бросила девушка, с которой встречались всего неделю — удалите такие эмоции.... Зачем они вам? Конечно, такие варианты проводились по личной инициативе человека, потому что не несли угрозу эффективности и жизни. Но ряд случаев был критическим. И если по тесту вы набирали опасное значение баллов — процедура проводилась в обязательном порядке. От нее нельзя было отказаться. Можно было только уйти за черту города, в отшельники, без права вернуться в свою жизнь. Стать вне закона.

Я об этом не думала и не понимала тех, кто выбирает отшельничество. Я работала в Министерстве памяти и проводила тестирование для тех, кто отправлялся в госпиталь в отделение коррекции памяти. Мне нравилась моя работа, я помогала людям быть счастливыми, оставаться счастливыми, несмотря ни на что. Я видела растерянных людей, которые проходили тестирование и смотрела их счастливые видеоотзывы после проведения процедуры. Я помогала людям и это было прекрасно. Что может быть лучше такой работы? В нашем городе не было депрессии, не было самоубийств, не было людей, годами живущих в плену воспоминаний.

Сегодня у меня проходила тест рыжая смешливая девчушка. Я спросила ее:
— Оцените уровень тоски по шкале от одного до десяти.
Она улыбнулась и сказала:
— Девять.
— Хорошо. Мы вам поможем.

Если человек хочет, мы не имеем права отказать ему, даже если он переоценивает уровень страданий, каждый имеет право забыть свою боль..

Почти все считали забвение боли величайшим достижением цивилизации. Я тоже так считала. Я работала в Министерстве памяти и не планировала менять свою работу. Моя должность сейчас — архивариус третьего уровня. На деле это означает, что я провожу тестирование на критический уровень боли и храню воспоминания людей, которые больше никому не принадлежат, от которых люди отказались. Да, ученые научились записывать стертые эмоции на мнеморидеры и хранить их.

После каждой процедуры мнемокоррекции память копировалась в Центральный Архив и навсегда закрывалась государственным ключом. На случай ошибки или на случай преступления. На случай того дня, который, как говорили учёные, никогда не наступит. Дня, когда человечество захочет вернуть себе боль и страдание, вспомнит всё то, что оно так старательно забывало.

Я никогда не понимала, зачем нужно хранить эти архивы боли. Кому они нужны? Разве какой-то человек добровольно полезет обратно в огонь и захочет испытать пустоту и отчаяние в душе? Каждое утро я приходила в Министерство и проходила длинный стеклянный коридор. За прозрачными стенами располагались капсулы памяти. Миллионы человеческих жизней. Миллиарды удалённых чувств. Там было все: неразделенная любовь, жуткий страх, безутешное горе, нестерпимая боль, предательство самого близкого человека, неисправимая вина, глубокое отчаяние.
Сегодня я опять прошла по стеклянному коридору Министерства, по которому проходила каждый рабочий день. Я почти всегда останавливалась здесь, чтобы благоговейно оценить масштаб нашей работы. Многие приходили сюда выпить кофе или поговорить, назначали тут встречи. На миг мне показалось, что кто-то меня зовет. Я оглянулась – но никого не заметила. Это было просто мимолетное ощущение сквозь тишину хранилища. Я улыбнулась и пошла дальше, счастливая. Показалось.
Иногда мне казалось, что всё здание слегка шумит. Словно память не хотела молчать, а хотела вырваться наружу и вернуться к своим старым владельцам. Но, конечно, это было невозможно. Память не умеет говорить. Ведь так?
У меня самой тоже была проведена коррекция. Очень давно. Настолько давно, что я уже не помнила причины и даже факты. Когда-то в детстве, когда мне было пять. Это было нормальным, многим детям делали мнемокоррекцию, чтобы они могли взрослеть счастливыми и быть эффективными гражданами. И я чувствовала и была. В моем личном деле стояла короткая запись: «Уровень травмы критический. Рекомендовано полное стирание эмоционального контура». Там не было ни имён, не было ни обстоятельств, ни лиц. И этого было достаточно. Зачем ребенку что-то помнить? Он должен жить дальше и радоваться жизни, играть со сверстниками и смеяться. Мне не было любопытно. А зачем? Я счастлива, и это всё решает.
Часто я ходила смотреть на выставки рисунков детей, они мне всегда казались самыми счастливыми. Галерея детских рисунков находится прямо напротив здания Министерства, потому я всегда выбираю пойти туда когда есть свободное время. Сегодня я тоже была там, но одна картина оказалась какой-то странной. Мне пришлось остановиться и попытаться понять что с ней не так. Оказалось, что женщина на ней была без лица. Что это может значить, интересно? Зачем ее повесили пугать людей?
У архивариуса третьего ранга нет таких прав, чтобы посмотреть стертые данные, даже свои. Чтобы их увидеть, я должна была бы пройти много бюрократических процедур и медицинских исследований. Но я не видела в этом необходимости. Все считали, что не нужно возвращаться в прошлое, нужно смотреть в будущее и быть эффективным и счастливым гражданином своего города. Многие люди удаляли болезненные участки своей жизни сразу или спустя время. Это было в порядке вещей.
Я жила спокойно, как все. Работала как все. Улыбалась коллегам. Читала счастливые книги, где все счастливы на протяжении всей истории, а в конце — ещё счастливее. Трагедии давно перестали печатать: исследования показали, что они снижают производительность на 2,3%. Я никогда не понимала, зачем раньше люди читали романы, где кто-то страдает. Зачем проживать чью-то боль и переживать?

Рядом с Архивом был Музей боли – там можно было увидеть старые картины, книги и все то, что было как-то связано с болью. Но туда допускали обычно только ученых, которые исследовали боль, чтобы понять, как с ней бороться еще более эффективно.
Я любила гулять по паркам и смотреть на счастье людей. Я смотрела на них и думала, как удивительно хорошо устроен теперь наш мир. Вечерами город зажигал мягкий янтарный свет. Дети разных возрастов смеялись на ярких красочных площадках. Пожилые пары гуляли вдоль канала — улыбающиеся, счастливые, прожившие в счастье много-много лет. Никто не плакал, не кричал друг на друга. Никто не сидел в одиночестве на кухне в три часа ночи, уставившись в стену. Человечество, мы, победили страдание, чтобы жить без боли, чтобы быть всегда счастливыми и дарить счастье. Разве не этого мы всегда хотели?

Иногда я ловила себя на странном ощущении, словно внутри у меня есть запертая комната. Но это было так редко, что я отмахивалась от этой мысли, как от пыли после уборки комнаты. Да, я не знала, что находится за дверью, и не хотела знать. Хотя иногда мне казалось, что я слышу оттуда шаги, печальные вздохи и тяжесть в груди. Эхо мнемокоррекции могло настичь меня когда я не выспалась или во сне. Но это ощущение быстро проходило. Я привыкла не обращать на него внимания. Остаточное явление после болезни - нормально. У всех есть свои странности. Это — моя, ничего страшного.

После работы я обычно шла домой через Центральный парк. Тогда над городом медленно опускался вечер. Я увидела старенькую женщину, которая сидела на скамейке и смотрела на облака, дедушку с палочкой, малыша, который делал первые шаги и отчаянно пытался не упасть. Почему-то мне захотелось смотреть на них дольше обычного. И вдруг меня посетила странная мысль: почему люди так отличаются друг от друга? Почему один человек улыбается легко, а другой будто несёт внутри невидимую тяжесть? Почему некоторые глаза кажутся усталыми даже в счастливом городе? Мысль показалась мне бессмысленной. В конце концов, в этом городе больше никто не страдал. Так говорила статистика. А статистика никогда не ошибалась. Я верила в это.

Я уже собиралась идти дальше, когда увидела мужчину, одиноко сидящего в дальнем краю парка. Он просто сидел и смотрел на реку. Просто смотрел. Неподвижно. Как будто ждал кого-то. И вдруг я заметила невозможное. Он плакал. Он не всхлипывал и не прятал лицо. Слёзы просто текли по его щекам теплыми струйками. Спокойно. Будто имели свое собственное право на существование.

Я остановилась. За все время своей работы я почти не видела плачущих людей. Даже на тестировании они встречались очень редко. Одна боль и одно горе редко заставляли человека так плакать, такое могла сделать только цепочка разрушительных для психики событий. И в министерстве всегда старались провести мнемокоррекцию максимально рано, на фазе отрицания, когда человек ещё не чувствовал боль полностью, когда меньше эмоций надо было удалять. Процедуры коррекции очень эффективны, но лучше их делать так сказать превентивно, не дожидаясь разгара болезни.

Я не знала, почему остановилась, я хотела и должна была бы пройти мимо, но не смогла. Это не мое дело, если у него критический уровень боли, министерство его проверит и поможет, незачем мне вмешиваться.
Пока я стояла, мужчина поднял глаза. Наши взгляды встретились. И мне впервые за много лет стало не по себе. Не страшно. Не больно. Скорее… будто я увидела что-то в его глазах, чего в мире давно не должно было существовать. Что-то живое и очень старое, как запах печатной книги из бумаги, как звук нажатой клавиши нецифрового рояля, как... как мало таких вещей, с которыми сейчас можно это сравнить. Я их просто не знала и не помню.

А на следующее утро Министерство памяти получило сообщение: «Обнаружен отказ от обязательной коррекции памяти. Категория нарушения: сохранение травматического опыта. Уровень риска: высокий. Имя нарушителя: Дэлиан Лим.»
Тогда я ещё не знала, что именно этот человек однажды заставит меня искать собственное прошлое среди миллиардов забытых воспоминаний. И что бывает боль, которая переживает даже забвение.
Меня зовут Рия Вейр, и это моя настоящая история.

21.06.2026

Остальные главы будут выложены тут: https://author.today/work/610313

Для тех, кто не зарегистрирован и не видит картинку:
http://proza.ru/pics/2026/06/21/122.jpg?9660