Белый свет для рокера. Глава 13

Звездолет, звездолет,

Летит впереееед, оооооо,

Я спешу к инопланетянам на банкет,

Передаю всем тварям привеееет,

Одноногий носорог, десятирукий кашалооот,

Все имеют право жрать,

И не тебе, г-н, решаать,

Кому жить, кому умирааать!



Полутемный зал, полупустые ряды, и случайные люди. Да уж, вот так попандос. Он-то надеялся сделать себе имя на этом облезлом пенсионере, прокатиться на шлейфе его былой славы, а вон оно как получается. Лоханулся. Впрочем, не только он. Пришедшие из любопытства или по ошибке зрители, разбавленные редкими старыми поклонниками, которых можно было узнать по слишком серьёзным лицам и усталой вере в то, что «раньше было иначе».

Они не аплодировали, и лица их были... ээээ, хмурыми что-ли. Что, лошары, тоже обманулись в своих ожиданиях?

Ладан посмотрел на Хобота. Тот сжимал гриф электрогитары так, будто пытался удержать не инструмент, а собственное право находиться на сцене. Пальцы его были напряжены, но привычно точны, наверное тело помнило движения лучше, чем мысли.

- Я выстроил храаам в своей душе!

Ах ты ж... Ладан снова кинул взгляд на публику. Заполненность зала в лучшем случае двадцать процентов. Ну и какой ты храм хочешь выстроить на таком жидком основании? Нет людей - нет храма...

Ладан застыл за барабанной установкой. Он лениво отбивал такт медляка, его красивое молодое лицо выражало скуку необыкновенную.

Рядом, за клавишами, сидел Митрофан. Ещё один, попавшийся. Ладан не очень с ним дружил, наверное потому что самые сокровенные мысли каждый держал при себе. Митрофан был значительно старше его и давно распрощался с идеей поймать удачу за хвост. На нем висел большой ипотечный кредит, и он просто зарабатывал, механически отрабатывая пассажи.

Зал отвечал им глухим молчанием, в котором было больше оценки, чем в любом крике. Барабанщик кинул взгляд на незадачливого солиста, интересно, видит ли тот свой провал так, как это видит он сам?

Хобот стоял на переднем краю сцены, в плотной пелене искусственного света. Прожекторы откуда-то сверху швыряли на него квинтиллионы фотонов, слепили глаза, и он был вынужден щуриться, чтобы рассмотреть находящуюся по ту сторону от завесы публику.

Он пел гимн о божественном свете, и с каждым произнесенным словом ощущал невероятную радость.

Он обращался к людям и зал отвечал ему. Его любят!

Сначала один ряд, потом другой, потом весь зал стал раскачиваться то вправо, то влево в такт его голосу, он это точно видел даже сквозь световую завесу. Они любят его! Отец небесный, благослови их как их благословляю я!

- Друзья, да убоимся тьмы, да встанем на сторону божественного света!

- Встанем! - Выдохнул зал.

- Да восхвалим Господа за его чудо милосердия!

- Восхвалим!

Хобот был в фаворе.

Он видел восхищение. Вот он, рокер на преждевременной пенсии, снова стоял на сцене стотысячного стадиона, и любовался ревущим безмерным человеческим морем.

- Свеееет, нам нужен свеееет!

И тогда появился он.

Сначала - как сбой в идеальной картине мира, как намек. Бледное подобие своего прежнего нахального образа, тусклый блеск металлических шпор на потёртых сапогах.

Затем образ начал густеть как черная вонючая смола, обрастать всеми своими ненавистными атрибутами, и вот уже старина Джин сидел прямехонько в первом ряду и, казалось, с великим удовольствием раскачивался в такт песне вместе со всеми. То вправо, то влево, то вправо, то влево. Вип-клиент, а чтоб тебя!

Хобот ощутил что его ноги больше не касаются земли и он медленно отлетает все дальше и дальше от этого странного мужика с гитарой. Тот продолжал петь и лихорадочным взглядом обводить свою публику, притопывать ногами в такт и трясти полуседой головой.

Неужели это он сам? Да, несомненно это он, Сережа из детства, бывший сын, муж, отец и друг. Рокер и автор "Христоса-Попсоса" и прочих весёлых вещей, носитель выразительной личины с подмалеванными угольком глазами и красной рваной раной вместо рта. Кстати, куда делся его крутой сценический макияж? Что это за убожество распинается на трухлявой сцене? Где его многотысячный стадион, где он сам, прежний?

Хобот прислушался к тому что пел его аватар и поморщился.

- Я сам в шоке, дружище, я сам в шоке!

Старина Джин вскочил со стула и подбежал к поющему гитаристу. Затем он дунул ему в ухо и все что было в зале - замерло. Замер сам аватар, его хмурая команда на сцене. Световая завеса растворилась, и Хобот вместо зрителей увидел ряды застывших свиней. Пару сотен свиней со скучающим рылами. Никакой любви или обожания на них он конечно не заметил.

- А за что тебя любить, Сережа? - громким шепотом полюбопытствовал бес. Ты же ничтожество. Я конечно тогда здорово струхнул, в прошлый раз, ну ты знаешь. Ты так был трогателен в своем порыве самопожертвования, что я немножко спасовал. Но!

Тут Джин обнюхал застывшего гитариста, сладострастно закатил глазки и улыбнулся.

- Но я никогда тебя не оставлял, мой друг, ты конечно всегда мог рассчитывать на мои дары. Вот кстати зацени этот прекрасный зал. Эти великолепные скучающие... хм... лица, хи-хи. А тексты? И скажи, что я не старался? А? А?

- Ты мне не друг, остань. Я выбрал служить Богу, как могу и чем могу. Не лезь.

Джин хмыкнул и засунул корявую лапу куда-то в недра своей безразмерной шипованнной косухи. Тонкий кривой луч света кольнул Хоботу глаза, и он понял что бес вынул зеркало.

Затем дьявольский рокер схватился за какой -то странный розовый канат и стал подтягивать к себе нечто, прикрепленное к нему, парящее в воздухе как воздушный шар. Хобот с ужасом осознал, что этот воздушный шар - он сам, а розовый канат - пуповина, связывающая его с аватаром.

Вскоре они находились друг напротив друга, и шипованный гость схватил Хобота за голову и развернул ее лицом к зеркалу.

Несчастный рокер нехотя заглянул внутрь зеркальной пропасти. Он ожидал увидеть что-то страшное, каких-нибудь неземных чудовищ или языки адского пламени или что-то в этом духе, но ничего такого в зеркале не было.

В зазеркалье был он сам: отекший, слегка заплывший жиром мужик на пороге сорокалетия, с ранней сединой и короткой черной бородкой.

- Вид у тебя неважнецкий, факт. Возьми, дружище, карандашик. Подмалюйся что ли!

Джин участливо протянул Хоботу черный карандаш для обводки глаз.

- Не хочу я, отстань!

Навязчивый гость хмыкнул:

- Можно подумать, это что-то меняет. Можно подумать, что если не накрасился, то сразу святой. Подмалюйся, святоша! Каким дерьмом был, таким и остался, но хоть выглядеть будешь цивильно. Возьми карандашик!

- Иди к черту! Или к чертям, откуда ты там ко мне пришел. Проваливай! Я сам по себе. Я сам разберусь.

- Ну что ж, не хочешь макияжа себе, накрась хоть его!

Джин указал на застывшего гитариста. Голос его стал тихим и вкрадчивым:

- Ну накра-ась!

Хобот показал ему средний палец.

-Не-а!

-Я сейчас все опять тут спалю, красься!

-Да пошел ты!...

Джин подошёл к застывшему с гитарой и пнул его шпорой по колену. Хобот взвыл от боли, но дрожащей рукой снова соорудил из правой руки оскорбительный жест.

Снова удар шпорой, уже по другому колену, затем ещё удар и ещё.

Истукан с гитарой начал крошится как рыхлый известковый камень, и Хобот чувствовал как ломаются его собственные кости. Удар за ударом, он становился все меньше и бесформеннее, но он все ещё БЫЛ. Даже когда он превратился в рваную биомассу, он все ещё ощущал, что он это он, и даже если его разложить на молекулы, он не перестанет существовать. И от этой мысли ему стало очень хорошо.

Он провалился в свет и тепло и очнулся в больничной палате.