1960 г. Москва. Мой первый фильм. Академия Бронета

1960 год. МОСКВА.

А сейчас я подъезжал к Москве, не зная, где буду жить и работать. Родители переехали жить в поселок Лоза — в семидесяти километрах от Москвы. Поселок был построен в 1968 году как филиал института шарикоподшипниковой промышленности. Здесь стояли аккуратненькие домики с участками. Отца взяли на должность освобожденного секретаря парторганизации и выделили коттедж. Когда я приехал, решили, что работу по специальности я могу найти только в Москве, и опять я оказался на улице Радио.

Первым делом мне надо было определиться с работой, и я пошел старшим киномехаником в кинотеатр «Родина». Он находился около метро «Сталинская», потом переименованного в «Семеновскую».

«Родина» — двухзальный кинотеатр, в то время один из больших и лучших в Москве. Как и в большинстве кинотеатров, в фойе перед началом сеансов были небольшие концерты: играл  оркестр, пели певцы. Причем это были профессиональные исполнители, репертуар утверждался Москонцертом. Думаю, не все из современной попсы смогли бы выступать на подмостках кинотеатров: ведь исполнители пели вживую, и никаких — в ту пору еще неизвестных — фонограмм.

Фойе представляло собой зал с рядами кресел для зрителей и сценой. Поэтому поход в кинотеатр был сродни походу в театр. Здесь был и буфет, где помимо бутербродов и конфет продавалась вся алкогольная продукция, вплоть до водки и шампанского. Фойе заполнялось зрителями за полчаса, и за пять минут до начала сеанса все усаживались в кинозале.

Через полгода мне в управлении кинофикации Москвы предложили работу технического руководителя в двухзальном кинотеатре «Спорт», который находился на улице Пироговская. Киноаппаратные были на втором этаже, и между ними было большое окно, в которое был виден Новодевичий монастырь.

Однажды в апреле, днем мы увидели в сквере: у скульптуры собрался народ, все были возбуждены, махали руками, а у некоторых в руках были чьи-то портреты. Я высунулся из окна и крикнул: “Что случилось?” И услышал:

— Да что вы, разве не знаете? Гагарин полетел в космос!
А уже когда я ехал домой вся Москва говорила Гагарин приземлился и жив, здоров!

Академия БТВ (бронетанковых войск) имени Сталина.

Однажды, читая «Вечернюю Москву», я увидел объявление: в кинофотолабораторию Академии БТВ (бронетанковых войск) имени Сталина требуется техник. Это было рядом с Лефортовским парком и улицей Радио, где я жил.
Я пришел по адресу. В кабинете меня встретил начальник лаборатории — подполковник Ращупкин. Мы поговорили, и меня приняли на должность старшего техника с окладом 90 рублей.

В мои обязанности входило: снимать кино, проявлять пленку, печатать позитив, записывать диктора, сводить звук, монтировать пленку, сводить изображение и звук, печатать и снова проявлять. Одним словом Человек-оркестр.

Самое удивительное заключалось в том, что это была не просто кинофотолаборатория, а самая настоящая студия с проявочной машиной 35 мм, аппаратурой для печати на 35 мм пленке, студийными магнитофонами, монтажными столами и даже мавиолой и студией, оборудованной для озвучки. Готовые фильмы показывали слушателям академии.
И здесь мне очень помогли знания ,которые я получил в кинотехникуме. Вот про кого можно было сказать : " един в трех лицах”- так это про меня. Назовите мне человека, который 1 - снимал, 2 - проявлял, 3 - печатал позитив и опять проявлял, 4 - монтировал, 5 - озвучивал, 6 - печатал рабочую копию со звуковой дорожкой, 7 - заряжал фильм в проектор и показывал слушателям академии.

В основном это были съемки учений, которые проводились на курсах «Выстрел» под Солнечногорском. Снимал я камерой КС-50 — точной копией военной американской камеры «Аймо». Это была турельная механическая камера с тремя объективами.
В темноте на 30-метровую катушку наматывалась пленка, затем я укладывал ее в отдельные коробки. Во время съемки в специальном рукаве я заряжал в камеру новую катушку.

Что удивительно — такая небольшая лаборатория была оснащена практически всей аппаратурой для создания фильмов, и я освоил все самостоятельно.

Самым муторным была проявка. Я составлял десятки литров проявителя и закрепителя, заливал их в баки. При этом требовалось строго выдерживать температурный режим и скорость проявки: малейшее нарушение технологии — и весь снятый материал летел в корзину.

В машине был заряжен ракорд длиной около 70 метров, за который в темноте цеплялась снятая пленка. При включении машины ракорд тянул негатив в проявочный бак, так что каждый кадр должен был проходить строго отмеренное время — секунда в секунду. Затем шла промывка, бак с закрепителем, снова промывка, потом сушильный шкаф, и из машины появлялся, наматываясь, готовый, еще горячий негатив с изображением.

И ты сидишь и молишь Бога, чтобы в машине не было «салата» — это когда нарушается шаг перфорации пленки. Если раздавался сигнал, значит, в темноте надо было открывать машину и пытаться устранить причину.

Но самое страшное — когда вырубалось электричество. Тогда ты бессильно стоишь и знаешь: весь твой труд пропал даром. К счастью, это происходило очень редко.

Дальше я брал негатив, заряжал его в печатную машину и по плотности устанавливал свет — сколько света должен получить каждый кадр. Зная чувствительность позитивной пленки, я перфоратором пробивал отверстие нужного диаметра: плотный негатив — большое отверстие, светлый кадр — малого диаметра. При этом на негативе пробивалась одна перфорация.

После настройки начиналась печать — в комнате с красным светом. Заряжались негатив и позитив, перфолента, и все это запускалось одновременно. Когда мимо датчика проходило вырезанное отверстие, менялась плотность света — так происходила печать каждого кадра.

Затем — проявка позитива, который разрезался на планы и монтировался на монтажном столе.

Для озвучки я приглашал диктора. Один из фильмов у нас озвучивал диктор Всесоюзного радио (фамилию, к сожалению, забыл). Я сажал его в специально оборудованную комнату, которую сделал сам.

Потом было еще много операций, которые я освоил, прежде чем сделать полноценный документальный фильм. Оставалось только подобрать музыку — и тут я проявил себя, выражаясь словами героя фильма «Кавказская пленница»: «Ап... аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово! Не понимаешь политической ситуации”.

В то время мне очень нравился Элвис Пресли, особенно мелодии в стиле рок-н-ролл. Ее-то я и взял для озвучки, запустил проектор — и мои танки пошли в атаку: «да-да-даа, да-да…». Это было невероятно эффектно.
Одного я не учел: тогда только-только закончился Карибский кризис, и американское не приветствовалось. Но, поскольку я делал кино самостоятельно, так оно и получилось — с Элвисом.
   

И здесь я хочу рассказать, как мы могли слушать “вражеское радиовещание” Обычно оно было на коротких волнах. В 50х годах выпускалось несколько различных марок приемников и радиол -  приемник вместе с проигрывателем. Пластинки в основном советских исполнителей или, если повезет купить: чешские, польские или ГДР. Но их можно было купить только в Москве, Ленинграде. Был и еще один способ приобрести западную музыку: купить копии, сделанные “на костях”, то есть изготовленные на рентгеновских снимках.
             Оригиналом называли пласты, привезенные из за границы. Но они стоили половину зарплаты. У нас был оператор Сережа Семенов, помешанный на Элвисе. Он готов был отдать любые деньги за пласт с его исполнением.
               
Но это все в больших городах, остальная страна наша от Москвы до самых до окраин, слушала "вражеские" голоса. Политикой я не интересовался, но старался “поймать” их музыку. Требовалось большое умение, чтобы в приемнике выловить нужную тебе программу. Иногда был сплошной шум глушилок, но вдруг, когда заканчивались новости и начиналась музыка, шум пропадал и можно было записать на магнитофон: Джаз, Чабби Чекер, Чак Берри, Элвис Пресли и др. Когда я жил в Алма-Ате - выносил приемник на балкон и включал на всю громкость. Мне казалось, что мою любовь к западной музыке разделяют все обитатели двора.

     С "вражескими голосами" боролись по разному. Помню как на Сахалине пришел в казарму и увидел на столе около дневального стоит приемник "Москва" и на его красивой передней панели - огромная пластилиновая печать. Фокус был в том, что и на переключателе диапазонов тоже был пластилин с печатью. И панель и переключатель соединялись шнурком и нельзя было крутить ручку диапазона, можно было слушать только длинные волны.
               

Но, вернусь к рассказу о моем первом фильме. Напомню он был о танковых учениях.  Проявка пленок, монтаж, озвучка. Хронометраж — 10 минут. Я показал его начальнику, подполковнику Ращупкину. Ему понравилось, он только спросил:

— А что за музыка?

Элвис звучал лишь в моменты, когда танки разворачивались и «свиньей» шли в атаку, в остальном были марши. Я так и ответил:

— Классика и марши.
— Ну тогда хорошо!

Показ проходил в большом клубе академии. Собрались все слушатели, включая иностранцев — афганцев, пакистанцев, немцев, поляков, чехов. Одним словом, весь Варшавский договор.

Я сидел в аппаратной и ждал сигнала. И вот, наконец-то на большом экране началось мое первое большое кино. Когда все закончилось, я спустился в зал узнать реакцию. По лицам слушателей и начальства понял: фильм понравился. Стал спрашивать ребят, с которыми был знаком по лагерю на съемках. Все в один голос сказали: больше всего им понравилось когда они видели себя на экране, но и, конечно, Элвис Пресли!

Все действительно прошло отлично. Самое главное — начальство Академии увидело себя в кино красивыми и подтянутыми. А это - главное. А Элвис? Он им тоже понравился — никто даже не чухнулся.

Работать в Академии было интересно. Кроме фильмов была фотолаборатория, которая в основном печатала фото с негативов, которые приносили слушатели академии. Особенно много снимали афганские слушатели: их негативы вызывали интерес работников фотолаборатории. Афганцы не стеснялись отдавать в печать даже «порнуху».

Иногда попадались негативы с кадрами чертежей танков. Тогда лаборанты обращались в 1-й отдел за разрешением или отказом в печати — вплоть до аннулирования пленки.