Щербатый бенефис

— Какие же вы молодцы, — похвалил актёр, наблюдая, как толстая буфетчица наливает ему кофе в бумажный стаканчик. — Даже кофеварка на площадке имеется. Давно я такого не видел!
— Сахара дать? — спросила буфетчица, уже занося руку над сахарницей, и, предугадав ответ, тут же добавила: — Два?
— Два и без молока, — испугавшись её прозорливости, поспешил предупредить актёр.
Не успел он и глазом моргнуть, как буфетчица своими толстыми, грязными пальцами, обременёнными золотыми кольцами, быстро схватила из бумажной коробки с названием «Рафинад» два куска сахара и аккуратно опустила их в стаканчик, слегка коснувшись кипятка длинными ногтями, инкрустированными стразами.
«Бог мой! — подумал актёр. — Что она творит?»
— У нас всё своё, — не без гордости сказала толстуха и, облизнув пальцы, ловко выхватила, словно пинцетом, из отдельного стаканчика пластмассовую ложечку. Опустив её в горячий напиток, она бросила из-под наклеенных ресниц томный взгляд на актёра и кокетливо спросила: — Размешаете сами?
Актёр судорожно кивнул, словно ему дали подзатыльник.
Буфетчица, сделав губами «гусиную попку», убрала было от стаканчика руку, но ложечка прилипла к её засаленному указательному пальцу.
Нисколько не смутившись, она перехватила её другой рукой за чистый конец и со словами «Всё-таки размешаю» опустила её запачканным краем в стакан. Словно в замедленном действии, буфетчица что-то говорила, смеялась, помешивая сахар, а затем, оставив ложку в кофе, довольная сложила руки крестом на животе.
Россыпь золотых колец — их было не менее десятка — поймала лучи солнца, на мгновение ослепив актёра. Он невольно зажмурился и, заворожённо разглядывая особо выдающийся безымянный палец её правой руки, стянутый обручальным кольцом до посинения, взял стаканчик. Растерянно пробормотав «спасибо» и втянув голову в плечи, он медленно поплёлся в свой вагончик, совершенно не понимая, что теперь с этим кофе делать.
«Я хочу кофе. Он у меня есть, но пить я его не стану», — размышлял на ходу актёр, стараясь не расплескать горячий напиток.
Миновав дверь вагончика, он завернул за угол и остановился.
«Надо было ей прямо сказать, что у неё пальцы — грязные…. Хотя я сам виноват, не надо было просить у неё сахар. Просто сказать, что люблю чёрный без сахара, а потом самому взять пару кусочков — мол, сегодня попробую сладкий, но не размешивая… Надо было её таким образом заговорить, отвлечь внимание, а уходя прихватить ложечку, как бы на всякий случай. Она бы даже и сообразить не успела».
Прислонившись к стене вагончика, актёр смотрел на проходящую под ногами сточную канаву, закрытую сверху решёткой, и думал о том, как глупо будет с его стороны, если он прямо сейчас выльет туда этот кофе, а потом вернётся в буфет, попросит ещё, но процедуру с сахаром и ложечкой проведёт уже сам. «Ну не яд же у неё там на пальцах, в конце-то концов, — успокаивал он себя. — Если бы там и были какие-нибудь микробы, то они в горячем кофе давно бы уже погибли». Он поднёс стаканчик носу и, вдохнув аромат чарующего напитка, осторожно сделал небольшой глоток.
Афанасия Георгиевича Горячева, народного артиста страны, в которой он родился, жил и работал, рвало всеми имеющимися у него органами. Он держался левой рукой за стенку вагончика,  а правую предупредительно отвёл в сторону, не подпуская к себе никого, кто мог бы оказать ему бесполезную помощь. Каждый внутренний орган выражал протест против его характера, его скромности, малодушия и нерешительности, которая всегда мешала ему и в жизни, и тем более в профессии: желчный пузырь извергал желчь, почки — песок, надпочечники — адреналин, мочевой пузырь — мочевину, желудок — всё содержимое, а лёгкие — никотиновую мокроту.
Всё это богатство бесконечным потоком выплескивалось наружу. Вся его жизнь, все его победы, коих было немного, все поражения, которых было более чем предостаточно, а также фарфоровая коронка с переднего зуба, ударившись о металлическую решётку, отскочила на бетонную плитку, уложенную вдоль стока, прокатилась по ней вниз, юркнула в щель и исчезла.
«Двенадцать тысяч», — подумал Афанасий.
— Афанасий Георгиевич, Афанасий Георгиевич! — раздался голос ассистентки по актёрам с обратной стороны вагончика. — Вы где?!
— Да здесь я! — лихорадочно приводя себя в порядок, крикнул Горячев. — Иду!
— Вас срочно на площадку зовут, — затараторила появившаяся из-за угла девушка. — Идёмте скорее!
— Я догоню! — рявкнул Афанасий Георгиевич.
Ассистентка испуганно скрылась. Достав из кармана носовой платок, Афанасий Георгиевич вытер слёзы, лицо и губы, хорошенько высморкался и, бросив платок под ноги, всё ещё не очень хорошо соображая, с помутнённым взором, шатаясь, направился на съёмочную площадку.
— Как вам кофе? — услышал он уже знакомый голос, проходя мимо буфета.
Афанасий Георгиевич остановился. Он медленно повернул голову, словно башню танка, нашёл цель и, глядя прямо в глаза буфетчицы, резко и от всей души буквально выстрелил:
— Сука!
И, дико захохотав щербатым ртом, счастливый Афанасий Георгиевич побежал на съёмочную площадку.