Одолень-трава ч. 21 Темный поток

Яркая вспышка и резкий толчок повалили меня. Падая, я инстинктивно ожидал удара о землю, но удара не было, и падение продолжалось. В глазах гуляли отсветы вспышки и темнота.

Через некоторое время я ощутил, как какой-то поток или течение несет меня, царапая и толкая тело сотнями мелких прикосновений, то и дело с силой выгибая его то в одну, то в другую сторону, видимо, повинуясь своему неведомому пути. Неоднократно получив удары от мертвых, я и так был холодным, а сейчас просто коченел: зубы отбивали неведомый ритм, а руки, которые я инстинктивно тянул к телу, чтобы хоть чуть согреться, постоянно соскальзывали и оказывались вытянутыми над головой. Вокруг царила абсолютная, гнетущая тьма — живая и осязаемая. Я пытался сопротивляться потоку, но быстро понял, что с такой силой мне не совладать. Тогда я продолжил бороться другими способами: говорил, кричал, шептал заговоры, взывал к силе рода, произносил древние слова защиты, переданные от бабки Агафьи и вычитанные в её книгах.

Все мои крики тонули в немой, плотной темноте, так, будто я произносил их лишь мысленно. Время потеряло смысл: минуты могли быть часами, а часы — минутами. В какой-то момент мне пришло в голову: меня несет чья-то злая воля. Я сосредоточился, собирая остатки сил, и принялся резко выкрикивать заговоры и слова силы, направленные уже на подавление чужой волшбы. И хотя я не слышал себя, каждое слово несло в себе частицу моей воли и решимости.

В один момент в темном потоке что-то изменилось. Сначала появились мелкие светлые пятна — будто далекие звезды в ночном небе. Они множились, разрастались, мерцали всё ярче. Затем поток оглушительным треском поломался, словно ледяная корка под натиском весны, и я выпал с приличной высоты, сильно ударившись о землю. Благо подо мной оказался песок, перемешанный с мелкой галькой, — они смягчили падение. Я лежал, тяжело дыша, чувствуя, как глаза привыкают к свету, боль постепенно отступает, а сознание проясняется. Рядом шумела большая вода — ритмичный, успокаивающий гул волн, разбивающихся о берег.

«Куда меня занесло?» — пронеслось в голове.

Я проморгался и увидел изумрудно-зелёные бескрайние волны. Они накатывали на жёлто-кирпичный песчаный берег одна за другой: то прозрачные, бирюзовые у кромки, то тёмно-изумрудные дальше от берега с неизменной шапкой белой пены. Солнце стояло высоко, его лучи играли на поверхности воды тысячами сверкающих бликов.

Я огляделся. С другой стороны, в двух-трёх десятках шагов, возвышались скалы — невысокие, примерно в два-три этажа, но выглядящие мощно. Их слоистые бока были покрыты пятнами лишайника и пучками жёсткой прибрежной травы. Местами выступали острые гребни, похожие на спины каменных зверей.

Я лежал на узкой полосе берега шириной саженей двадцать. Кое-где виднелись выброшенные приливом водоросли — тёмно-зелёные, почти чёрные ленты. Воздух был наполнен ароматами: свежестью моря, терпкостью нагретых солнцем трав, растущих на склонах скал.

Я поднялся на ноги, отряхнул песок с одежды, осмотрел всё: сумка с травами, нож и дубинка были со мной. После чего подошёл к воде, недоверчиво потрогал, а потом и попробовал на вкус, тут же выплюнув. В первый раз я увидел море, и оно впечатляло!

Где бы я ни оказался, это место дышало древней силой. Море шумело, скалы молчаливо взирали на меня, а ветер нашептывал что-то на забытом языке — будто приветствуя в этом удивительном краю.

Я стоял, подставив лицо тёплым лучам. Здесь было куда теплее, чем в Петербурге: не промозглый ветер с Невы, не сырость каменных улиц и подземелий.

Я стоял, впитывая это тепло всем телом, чувствуя, как скованные и полузамёрзшие от прикосновений призраков мышцы потихоньку приходят в норму. Холод, въевшийся в плоть, отступал медленно, неохотно — будто не желал расставаться со своей добычей. Помогая себе, я читал заговоры на восполнение сил и оздоровление — тихо, почти беззвучно, шевеля губами, но вкладывая в каждое слово всю волю и веру. Слова лились плавно, ритмично, словно морская волна:

— Солнце ясное, сила древняя, дай мне тепла, дай мне света, восстанови тело, укрепи дух, верни мне силу рода, что от дедов перешла, что в крови моей течёт, что в сердце моём живёт…

С каждым произнесённым словом внутри меня разгорался маленький огонёк. Этот внутренний огонь начал растапливать остатки ледяного оцепенения, выжигая следы призрачных прикосновений.

Силы возвращались — не так быстро, как хотелось бы, но уверенно и неумолимо. Наконец, я улыбнулся, подставив лицо солнцу, и прошептал:

— Спасибо. Я готов идти дальше.

Я пошел вдоль берега. Есть хотелось до судорог: желудок сводило спазмами, голова слегка кружилась от голода. Однако вокруг не было ничего съестного, кроме чаек, круживших над водой, да водорослей под ногами.

Вскоре я заметил несколько расколотых раковин, разбросанных у кромки воды. Присел на корточки, внимательно их осмотрел. Внутри виднелись остатки моллюсков — высохшие и непривлекательные. Но голод был слишком сильным. Продолжая поиски, я нашел несколько целых устриц, плотно сомкнувших створки.

Недоверчиво понюхав находку, я прислушался к своим ощущениям. Запах был резким, морским, но не гнилостным. Осторожно расколол раковину камнем, посмотрел на блестящую, влажную мякоть внутри. Морщась и мысленно прося прощения у неведомых морских духов, я съел устрицу. Вкус оказался соленым, непривычным, с металлическим привкусом. Следующую я проглотил уже увереннее.

Но едва последняя устрица оказалась внутри, бешено захотелось пить. Я облизнул пересохшие губы и понял: возле моря вряд ли найду пресную воду. Огляделся в поисках подъема наверх — и вскоре заметил тропинку среди невысоких камней: она петляла между валунами, местами почти скрываясь в зарослях мелких кустов.

Я начал подъём и, быстро преодолев камни, оказался на высоком берегу.

Впереди раскинулась гористая равнина. Желтая, жухлая трава перемежалась с участками сочной зелени, будто кто-то небрежно разбросал лоскуты разного цвета. По склонам рассыпались кусты — колючие, с мелкими сизыми листьями. Стояли редкие, причудливо изогнутые сосны. Воздух здесь был суше и теплее, пахнул ароматами полыни и чабреца.

Я двинулся в сторону деревьев, то спускаясь вниз по осыпающейся насыпи, то поднимаясь на крутые кручи. Путь был нелегким: приходилось обходить глубокие овраги, перелезать через завалы из камней, продираться сквозь колючие заросли. Солнце поднималось всё выше, припекало затылок, рубашка прилипала к спине.

Версты через три я наконец вошёл в приличный сосновый лес. Тенистые кроны сомкнулись над головой, создавая прохладный зелёный шатёр. Воздух наполнился насыщенным хвойным запахом — густым, смолистым, пьянящим после морского солоноватого бриза. Я остановился, встал на колени и поклонился до земли, коснувшись лбом мягкой подстилки из опавших иголок:

— Батюшка лес, — произнёс я негромко, но отчётливо, — пусти пройти невозбранно, одари дарами, да остереги от лиха. Прими моё почтение и позволь путнику испить твоей силы.

Лес зашумел в ответ — не грозно, а словно одобрительно. Ветви зашевелились, птицы защебетали где-то высоко в кронах. И тут я заметил: справа, среди стволов, показалась еле видимая тропинка. Она была едва заметна — лишь чуть примятая трава да редкие отметины на коре деревьев указывали путь.

По ней я и пошёл, ступая осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Тропинка виляла между соснами, спускалась в небольшие ложбины, вновь поднималась на пригорки. Вскоре я услышал журчание воды. Тропинка вильнула пару раз — и вот уже стою у небольшого родника. Кристально чистая вода струилась по мшистому камню, падая в неглубокую чашу, выложенную камнями. Я опустился на колени, сложил ладони ковшиком и жадно напился. Вода была ледяной, сладкой, казалось, такой вкусной воды я не пил никогда.

Оторвавшись от родника, я поднял глаза — и замер. В десятке шагов от него, за небольшой рощицей молодых сосенок, стоял небольшой бревенчатый дом, крытый камышом. Дым лениво поднимался из трубы, пахло печёным хлебом и чем-то ещё, домашним, уютным. Дверь была приоткрыта, а на пороге сидел большой рыжий кот и внимательно смотрел на меня, будто ждал именно моего прихода.

Я выпрямился, вытер руки о штаны и сделал первый шаг к дому. Лес указал путь не просто так.

Рыжий кот на пороге не сдвинулся с места — только приподнял ухо, продолжая пристально разглядывать незваного гостя.

— Ну, чего встал? — раздался вдруг низкий, звучный голос. — Идёшь — так иди, стоишь — так стой. Решайся, добрый молодец.

Из-за угла дома вышла хозяйка. Я невольно замер, разглядывая её. Бабка была невысокой, но статной, с прямой спиной и горделивой посадкой головы. Смуглая, чернявая, с явными татарскими корнями — высокие скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой, смуглая кожа, покрытая сетью тонких морщинок, но всё ещё упругая.

Чёрные, полуседые косы, толстые, до пояса, были заплетены замысловато: в них виднелись вплетённые обереги — маленькие мешочки с травами, резные деревянные бусины, серебряные подвески в виде полумесяцев, красные нити с узелками. На шее — ожерелье из тёмных камней и волчьих зубов, на запястьях — несколько браслетов: один из меди с рунами, другой — из кожи с вплетёнными перьями.

Но больше всего поражали глаза: пронзительные, чёрные, как два уголька, они смотрели так, будто видели насквозь. Взгляд был острым, цепким, но не злым — скорее оценивающим.

— Долго будешь молчать? — Бабка остановилась в трёх шагах от меня, упёрла руки в бока. — Или язык проглотил по дороге?

— Прости, бабушка, — я слегка поклонился, стараясь собраться с мыслями. — Я… заблудился. Шёл вдоль моря, потом в лес попал. Устал, проголодался, но нашёл родник, а потом и твой дом.

— Заблудился, значит, — она прищурилась, склонила голову набок. — А чего ж тебя сюда тропинка привела? Не сама собой, верно? Лес не каждого к моему порогу ведёт.

— Попросил лес пустить меня, одарить дарами и остеречь, — честно ответил я. — Поклонился, произнёс слова, коим научен.

— А, вот оно что, — бабка кивнула, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Значит, не пустой ты человек, не без корней. Слова знаешь, почтение имеешь. Это хорошо.

Она подошла ближе, всматриваясь в моё лицо. Я почувствовал, как её взгляд словно ощупывает, проверяет, оценивает, заглядывает в душу.

— Вижу, — тихо произнесла она, — что не просто так ты здесь. Следы на тебе чужие, тёмные. Призраки по тебе прошлись, да не до конца. Холод в тебе ещё остался, в груди, под кожей. И рана есть — не простая, а призрачная.

Я невольно коснулся груди, где ещё ощущалось лёгкое покалывание.

— Ты видишь это?

— Вижу, — кивнула бабка. — Я много чего вижу. Меня зовут Айше, дочь Бахтияра. Когда-то меня звали ведьмой, теперь — просто бабка Айше. Но суть не меняется.

Она помолчала, затем добавила с лёгкой улыбкой:

— А ещё я тебя ждала. Ждала вестника, что падёт с неба. Сегодня ворожила специально: раскладывала травы, жгла свечи, шептала заклинания. Духи подсказали: придёт тот, кто нужен. Получается, и мой вклад в твоё спасение имеется — иначе неизвестно, куда б тебя занесли те духи стихий.

— Ты ждала, что я приду?

— Не тебя конкретно, — покачала головой Айше. — Но знала, что придёт тот, кому нужна помощь, и тот, кто сможет помочь. Судьба любит такие перекрёстки. Заходи в дом, гость. Ты пришёл не случайно, а значит, судьбе угодно, чтобы ты получил то, что тебе нужно.

Рыжий кот, до этого невозмутимо сидевший на пороге, вдруг поднялся, потянулся, выгнул спину и подошёл ко мне, потёрся о ногу и двинулся к двери, будто приглашая следовать за ним.

Я переступил порог дома. Внутри пахло травами, мёдом, древесным дымом и чем-то ещё — терпким, древним, почти забытым. На стенах висели пучки сушёных растений, связки грибов, обереги и амулеты. На полке стояли глиняные горшочки, резные шкатулки, камни необычной формы. В углу мерцал слабый свет от горящей лампады.

Айше подошла к печи, помешала что-то в чугунке, затем повернулась:

— Садись, — указала она на лавку у стола. — Сейчас накормлю, напою, а потом поговорим. Ты устал, измождён, но в тебе сила есть. И судьба у тебя непростая.

Она поставила передо мной миску с ароматной похлёбкой, кружку травяного чая, положила ломоть свежего хлеба. Я с благодарностью принялся есть — еда оказалась удивительно вкусной, словно наполняла меня силой с каждым глотком.

— А что это за край? Далеко ли до Петербурга?

— Раньше звался Диким полем, а сейчас и не знаю, — Айше вздохнула. — А до Петербурга далеко, и не скажу, сколько дней пути...

Когда голод был утолён, Айше села напротив, сложила руки на столе и посмотрела пронзительным взглядом:

— У меня к тебе просьба, добрый молодец, — сказала она тихо, но твёрдо. — Моя внучка, Айгуль, похищена лихими людьми. Они утащили её на восток, к старым каменоломням. Я не могу пойти за ней — я привязана к этому месту. Здесь моя сила, здесь мои корни. Если уйду далеко — ослабну, потеряю связь с духами, что мне помогают. Но я могу помогать тебе… удалённо. Подскажу путь, дам оберег, шепну нужные слова.

Она наклонилась ближе:

— Согласишься помочь?

Я посмотрел в её глаза — в них была не только просьба, но и глубокая, затаённая боль. Я выпрямился, чувствуя, как внутри разгорается решимость:

— Соглашусь, бабушка Айше. Скажи, что нужно делать.

Айше улыбнулась — впервые за всё время, и улыбка преобразила её лицо, сделав его почти юным:

— Вот и славно. Значит, завтра на рассвете отправимся в путь: ты — физически, а я — мысленно. Вместе мы спасём мою внучку!