Сказка о Водяном

Сказка о Водяном.


Любой кто бывал в театре абсурда (а это, совершенно любой человек - разумный ), способен со временем преодолевать жизнеутверждающую способность удивления, и уже после, за гранью установления собственных попыток держать под контролем все окружающее мироздание, человек сей отравленный неизбежностью фатализма, чувствует что потерял нечто, но потеря та, вроде как естественна, но принужденна…И снова отравленный лечебной фатальностью, человек - разумный жаждет смирения, а оно никак не приходит. И оттого, пытаясь сжать до размеров миллиметра огромную бессильную ярость, размером где то с физиологически работающий организм, покой прячется словно дефект зрения на глазной поверхности где то на периферии, стоит лишь попытаться поймать его прямым взором.
И любой кто бывал в театре абсурда, где то понимает, что в этом что то есть…Есть, безусловно – есть ! Но, снова дефект периферийности зрения…
И речь не об истине. Хотя ее след повсюду и одновременно он Платоновски обманчив. Потому все говорит лишь о иллюзорности как высшей форме дозволенного.
И в самое тревожное время ( примерно в тринадцать часов двадцать две минуты ), маленький Егорка ерзает на твердом сидении электрички. Ему неудобно. Ему тяжело сидеть на одном месте. Тем же недугом страдают три его родных брата, и лишь отец упрямо глядит в окно пытаясь согнать с себя злость и груз. Ему надоедает постоянно одергивать каждого из сыновей, и он зол… Он безусловно – зол в самое тревожное время усиленное жарой словно Солнце желает извести живность в форме человека - разумного.
И относительно правильного понимания расстояний и мер времени, ехать не особенно далеко – километров сто пятьдесят. Но детский ум похож на маленький опыт, не имеющий в своем распоряжении актива больших сумм часов и лет. А потому огромность ничтожного промежутка естественна и упряма для Егорки.
Как же тяжко усидеть на одном жестком месте. Как же нелегко глядеть за всеми тремя…Как же сложно понимать точную логику происходящего, такого упрощенного для понимания отца Егорки, что кажется, проще – некуда…
И злой, почти не похожий на себя мужик средних лет, русый, гладко выбритый и одетый на рынке своего города в клетчатую рубашку с коротким рукавом, упорно ищет собственный покой в движущемся пейзаже окна электропоезда. Но проклятый дефект периферийного зрения…
И теперь человечество жаждет неугомонного ветра, ведь только он мягким эффектом друга, способен немного утешить страдающих от жары. И люди делают щели в открытых форточках меньше, пытаясь спровоцировать больший сквозняк.
Электричка делает положенные остановки и продолжает путь. Люди тревожны, ибо уже четырнадцать часов девятнадцать минут. А существование театра абсурда вовсе, теперь стоит под вопросом. И тем лишь усиливается подозрение его наличия.
В вагон входит музыкант и исполняет в микрофон душевную песню. Он поет достаточно профессионально, зная о нюансах дыхания и соблюдениях тональностей. Он уходит в следующий, оставаясь предельно миролюбивым и доброжелательным, несмотря на всего две руки соизволившие кинуть ему в пакет пару монеток. Он желает всем добра и мира, говоря это в микрофон в который минуту назад, пел. И случайно проходя мимо сидения на котором сидит любопытный Егорка, музыкант ласково говорит ему:
– Береги ноги дружище..
И подгоняемый одергиванием отца, Егорка поворачивается внутрь расположения мест для сидения. Теперь он не мешает вагонному исполнителю протиснуться между рядами к выходу.
И почти сразу за музыкантом в вагон следующий под номером два, входит еще некто. Он как будто не способен идти нормально. Он не пьян. И этот гость живет как бы без необходимости глядеть на людей. Он словно слеп, но Егорка подозревает в этом черном человеке – зрение. Гость тормозит через каждые пять - шесть шагов, и тем самым лишь нагнетает нечто неоднозначное. Может быть он – смотритель театра абсурда – вспомнит и невольно задумается Егор Дмитриевич, спустя тридцать с лишним лет с текущего дня детства.
И водяной воняет проклятием тины и гнилой рыбы. И каждый сидящий от его пути на расстоянии многих метров, а может быть и пол вагона сразу, в неудобстве поднятия темы, переглядываются как постыдные заговорщики. 
Водяной тяжело дышит полипами и полными тины легкими. Он глядит в спину Егорки,  и малыш знает об этом, несмотря на то, что повернувшись, он видит как незрячие глаза Водяного, не устремлены ровным счетом – никуда вовсе…
Егор Дмитриевич никогда больше в своей жизни не видел такого взора – “никуда вовсе”…Так не ведут себя слепые. Подобного образа нет правила у слабых зрением. Так может глядеть лишь Водяной. И у него в угловатых неподвижных руках полиэтиленовый пакетик внутри коего отчетливо видны нехитрые продукты, которые тот скорее всего, получил на подачку от сердобольных пассажиров электрички. И судя по их количеству, таких пассажиров не очень много. В пакетике банан и кусочек пшеничного хлеба. И если бы фруктов и сладостей добавить в этот нехитрый упаковочный материал, то, Водяной мог бы напоминать своим видом угрюмого ребенка которому вручили скромный подарок на утреннике в детском саду.
Неужели Водяной уйдет из вагона ? Егорка ждет этого с жутким чувством присутствия и нетерпением.
Он не чувствует что отец способен защитить его или братьев от этого жуткого типа. И как назло, подобно музыканту, Водяной останавливается возле скамейки с Егоркой, и несколько секунд нависания запаха тухлой рыбы и болотной тины, длятся для мальчугана долго… достаточно долго чтобы остаться с ним…
– Где то в лесу, на болоте живет – слышит Егорка кого то из пассажиров. Очевидно, люди комментируют отвратительный и едкий, словно фатальность мира, запах.
И когда пройдут годы накопления опыта, и мир перестанет быть маленькой петлицей времени, а станет, как окажется, способным вмещаться в человека сезонами и годами, десятилетиями и ночами лишенными сновидений по причине их желанности, Егор Дмитриевич станет понимать, что лишь условность театральности, единственное настоящее под личиной фальшивости прописанной в сценарии, имеет некий вес для удержания иллюзорности следа истины, которым пропитана каждая капля атмосферных осадков, каждый невольный кивок знакомому случайно встреченному на улице, каждая настоящая злость от бессильной зависти к другому, любая блаженная нелепость мгновенного понимания красоты всего меняющего цвет и запах направление и скорость… И среди коллег - актеров, он, со временем, перестанет искать схожесть понимания.. Они лишь люди желающие питаться и обставить жилплощадь… Он уволится из театра, и не зная как создать свой собственный, вновь, отравленный неизбежностью, поймет что потерял нечто, нечто важное и нужное. Но потеря та, словно бы носит естественный характер атавизма, и естественность атавизма принужденного…
Для чего ему пьесы что писаны в ночные часы лишенные сновидений. Ведь если желаешь видеть сны, то, они как дефект периферии зрения станут ускользать прочь от попытки поймать их.
И теперь огромная, толстая папка с рукописными текстами пьес и рассказов, выброшена в русло речки и почти доплывшая до середины места между горизонтом и наблюдателем, ушла ко дну на глазах Егора Дмитриевича.
И если бы он стал комментировать произошедшее как некий акт разочарования, то наверняка, испытал бы именно его, но не по причине уже существующего. Егор Дмитриевич слишком горд и достаточно умен, для того, чтобы назвать весь собственный путь принятия неверным.
И тогда, в вагоне электрички, после того как Водяной, едва (толи от мышечного бессилия, толи от неумения действовать вне болот), отодвинув перегородку входной двери, ушел –  где то в тамбуре, развязалась драка. Яростная и бескомпромиссная ! Как показалось маленькому Егорке, бились три человека. И там блестел нож. И стуки по телам напоминали глухие возгласы полных тины легких Водяного. И Егорка знал, что отец сильный. И Егорка понимал, что отец может пойти туда и раскидать этих глупых и злых людей. Но отец велел всем четверым братьям перейти в другой вагон.И они отправились прочь от небезопасного места. И это при мощной силе отца и его умениях действовать в условии драки.
Как после, анализировал Егор, отец не желал опасности когда рядом его дети. И может быть, Егорка никак не мог увидеть лежащего на грязном полу тамбура, не менее грязного и вонючего бездомного – Водяного. И никак он не мог подтвердить для себя, что именно Водяной, остался там навсегда. И не тот ли это Водяной, сейчас, спустя почти четыре десятка лет, глядит “никуда вовсе”, но прямо на Егора Дмитриевича в вагоне электрички следующего на собственную скромную дачу, находящийся у подножия лесного оврага, там, где начинаются болота ? И не толстая ли от рукописей папка в руке его, словно подарок угрюмому ребенку на утреннике детского сада ? И больше ничего у него нет. Да и глядит этот Водяной “никуда вовсе”... Хотя Егор Дмитриевич снова, подозревает в нем – зрение.
Больше никогда не встретятся…Ни сожаления, ни любопытства… Он просто ищет в бегущем  пейзаже окна свой собственный покой.
И так непросто уменьшить бессильную злобу до размера миллиметра от всего организма взрослого человека - разумного, в тревожность времени четырнадцати часов девятнадцати минут, когда даже невидимые звезды в анонимности космоса, уже не желают быть лишь памятниками забытого и ненужного. Теперь они желают быть чем то другим. Может быть они хотят создать свой театр абсурда и потому лишь усиливают ощущение его действительного существования, тем больше, чем ставят для себя, это под сомнение.
июнь 2026г.