Герои Мертвых душ - это образы смертных грехов

Несколько доводов в обоснование сией версии

Для начала автор дерзнет коротко напомнить о том, что такое смертные грехи, тем из читателей, кто, быть может, в суете житейской забывает о собственной греховности. Автор, говоря откровенно, и сам из таких. Увы мне. Итак, в христианстве смертными грехами называют главные пороки, которые ведут душу человека к погибели. Канонический список из семи смертных грехов, принятый в католичестве, был составлен в 590 году н.э. Его автор – почитаемый и католиками, и православными папа римский Григорий I Великий (в православии – Святитель Григорий Двоеслов), который возглавлял Святой Престол на рубеже VI-VII веков. Григорий I унифицировал список на основе прежних трудов видных христианских богословов, писавших о злых помыслах и поступках, сиречь грехах. Вот этот список:
- гордыня, на латыни – Superbia;
- алчность, жадность – Avaritia;
- похоть, блуд – Luxuria;
- зависть – Invidia;
- чревоугодие, обжорство – Gula;
- гнев – Ira;
- уныние, лень – Acedia.
В православии аналогичный список состоит из восьми грехов, что объясняется, в том числе, тем обстоятельством, что православные в данном вопросе руководствуются более ранними первоисточниками, в частности – учением преподобного Евагрия Понтийского, византийского монаха и философа IV века. Впрочем, два списка практически полностью совпадают. Разница лишь в том, что православные используют для наименования смертных грехов, естественно, не латинские слова, а термины, отвечающие их собственной языковой традиции (сребролюбие, любодеяние на церковнославянском), заменяют зависть тщеславием (при том, что оба эти чувства тесно связаны между собой) и отделяют печаль от уныния, что не всегда понятно несведущим людям, но об этом нюансе – чуть позже.

К помещикам!

В гениальной поэме-романе Николая Васильевича Гоголя, как известно, под мертвыми душами подразумеваются не только и не столько собственно усопшие крепостные крестьяне, которые покамест, до подачи новой ревизской сказки, числятся живыми на бумаге, сколько едва ли не все обитатели губернского города NN и окрестных имений. Именно они и есть подлинные мертвые души – бездуховные телесные оболочки, ходячие кожаные мешки, набитые жратвой, выпивкой, табаком нюхательным и курительным, гривенниками, целковыми, ассигнациями и прочей материальной дрянью и сором. Сыскать живую душу в этаком кожаном мешке решительно невозможно, так как обыватели умудрились убить в себе и бессмертную, данную им Богом душу своими скотски-плотски-низменными устремлениями и привычками. В общем, положительных героев в романе – как волос на ладони. Негусто. Даже дама, приятная во всех отношениях, исключением здесь не служит. Положительные герои должны были явиться во втором томе «Мертвых душ», да Николай Васильевич, как сообщает известная легенда, его сжег.
Однако же, говоря об олицетворении смертных грехов в поэме, я разумею не всех поголовно действующих лиц «Мертвых душ», а именно что главных героев и, прежде всего, - Павла Ивановича Чичикова и помещиков, у которых он с той или иной степенью успешности торговал этих самых мертвых душ. Каждый из них являет собой образ конкретного смертного греха из вышеприведенных списков. Двинемся в иллюстрировании этой теории тем самым маршрутом, которым Павел Иванович объезжал помещиков.

Манилов – похоть

«Но помилуйте! – наверное, воскликнет в этом месте читатель. – Какая же похоть и, тем более, блуд у Манилова, когда Манилов – любящий муж и примерный семьянин! Ну вот же, у Гоголя на сей счет ясно сказано: «Несмотря на то что минуло более восьми лет их супружеству, из них все еще каждый приносил другому или кусочек яблочка, или конфетку, или орешек и говорил трогательно-нежным голосом, выражавшим совершенную любовь: «Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек».
И вообще, господин Манилов, конечно, слащав до приторности, конечно, он - бесплодный фантазер, ну так что ж? Ведь никого не убил, не ограбил. И в целом – очень вежливый, приветливый и обходительный человек. А сверх того – радушный и гостеприимный.
Все так. Однако же вернемся к его отношениям с супругой. У Гоголя сказано и вот это, к примеру: «И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а другая работу, если только она держалась на ту пору в руках, они напечатлевали друг другу такой томный и длинный поцелуй, что в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку». Выкурить сигарку, каково? Воля ваша, но в таких поцелуях видна не столько нежность любящих друг друга супругов или даже бушующая страсть, сколько… Другое тут что-то. «Совершенно неизвестно из каких причин», - подчеркивает странность этих поцелуев классик. Да, пылкие юнцы, пожалуй, могут так страстно и спонтанно лобызаться средь бела дня: с их-то причинами и мотивами все понятно. Но взрослые, умудренные жизнью люди… В блистательной экранизации 1984 года режиссера Михаила Швейцера играющие супругов Маниловых выдающиеся актеры Юрий Богатырев и Лариса Удовиченко в этой сцене так хищно, с помутившимся взглядом впиваются друг в друга губами, что и без лорнета видно: ну нет же, это не нежность, это натуральная похоть! Пусть и к законной жене. А почему, собственно, такое невозможно?..
Но дальше больше. Не менее хищно Манилов впивается и в Чичикова – в городе, когда привозит Павлу Ивановичу обещанный список мужичков, свернутый в трубочку и перевязанный, разумеется, розовой ленточкой, в маниловском духе. «Они заключили тут же друг друга в объятия и минут пять оставались на улице в таком положении. Поцелуи с обеих сторон так были сильны, что у обоих весь день почти болели передние зубы». Мда… Ничего себе дружеские поцелуи!.. И это между людьми, которые впервые увидели друг друга дней десять тому назад.
К слову, великий Данте в «Божественной комедии» определял похоть как «беспорядочную любовь к людям». Какая мысль! Казалось бы, в нашем представлении, похоть – это лишь стремление к беспорядочным половым связям, уже в силу своей беспорядочности, свальности, так сказать, исключающим само священное понятие любви. А тут – беспорядочная любовь!.. И да, это как раз про Манилова!
И это во-первых. А во-вторых, сладострастные, то есть, развратные поступки есть результат сладострастных, то есть, похотливых мыслей. Не бывает сладострастных поступков без сладострастных мыслей. А таковые мысли необязательно могут быть связаны исключительно с плотскими удовольствиями. Вот все эти эфемерные фантазии Манилова – это что такое? «Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение…»
Или вот: «А знаете, Павел Иванович, — сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль, — как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..»
И вот еще: «Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах. Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, Бог знает что такое, чего уже он и сам никак не мог разобрать». Все это самые что ни на есть сладострастные мысли и фантазии. Да-с. И Манилов просто млеет от них. Сочится медом, словно сота в гудящем улье. 

Коробочка – зависть

И снова предвижу недоумение почтенных читателей. Коробочка – всего лишь туповатая, но в общем безобидная старуха. При чем же тут зависть? К кому? К чему? А вы вспомните, как и почему она противилась предложению Чичикова насчет мертвых душ, чем, в конце концов, довела его до натурального нервного срыва с чертыханьями. «Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытку. Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они того... они больше как-нибудь стоят. …Право, …мое такое неопытное вдовье дело! лучше ж я маненько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам». Это не жадность, нет. Была бы Коробочка жадной, заломила бы цену, как Собакевич. Или тряслась бы над каждой копейкой, как Плюшкин. И не сдалась бы так быстро под натиском взбеленившегося Чичикова. Стояла бы на своем и торговалась бы насмерть. Но нет. Коробочка хочет быть не хуже существующих лишь в ее воображении оптовых продавцов мертвых душ. Она боится продешевить в сравнении с этими мифическими продавцами. И подозревает, что уж продешевила, что надул ее заезжий купец Чичиков. И заочно завидует своим незримым, более удачливым конкурентам. Потому Коробочка и притащилась потом в город, дабы узнать, почем нынче торгуются мертвые души, и впредь быть не хуже других. Притащилась и расстроила Чичикову всю фисгармонию, раскрыв городу глаза на предмет его махинаций. Экая завистливая старуха!   

Ноздрев – гнев

Ноздрев – человек вулканического темперамента, с той лишь разницей, что этот губернский Везувий не столько извергает огненную лаву, сколько все больше, извините, сотрясает и портит окрестный воздух своей пустой, безостановочной болтовней. При этом, Ноздрев, которого Гоголь называет разбитным малым, однако же весьма подвержен гневу. Эта гневливость вкупе с тем, что сегодня, наверное, назвали бы синдромом дефицита внимания и гиперактивностью (Ноздрев чуть ли не каждую минуту переключается с одного предмета на другой, который попадается ему на глаза, с одной затеи – на другую, будучи не способным долго концентрироваться на чем-то одном), а также – со склонностью к мелким пакостям и аферам регулярно делает его участником скандалов, в том числе – и с рукоприкладством: «…или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и очень хорошим бакенбардам, так что возвращался домой он иногда с одной только бакенбардой, и то довольно жидкой».
Чичиков и сам в полной мере испытал на себе силу и необузданность ноздревского гнева, когда черт увлек Павла Ивановича в гости к Ноздреву. «После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель:
— Вот тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать тебе!» Досталось и ни в чем не повинным лошадям Чичикова: «Порфирий, ступай скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено». Более того, Чичиков на этих самых лошадях едва унес ноги, чудом избежав натурального избиения в гостеприимном доме Ноздрева. «Ноздрев размахнулся рукой... и очень бы могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и держал его крепко.
…Бейте его! — кричал он исступленно, обратившись к Порфирию и Павлушке, а сам схватил в руку черешневый чубук. Чичиков стал бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что губы его шевелились без звука.— Бейте его! — кричал Ноздрев, порываясь вперед с черешневым чубуком, весь в жару, в поту, как будто подступал под неприступную крепость. — Бейте его!» Павла Ивановича спас очень кстати появившийся капитан-исправник, который пожаловал по делу о нанесении Ноздревым помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде (розгами!).
В защиту Ноздрева, конечно, можно было бы сказать, что он гневлив, но отходчив, не злопамятен и не мстителен. Его гнев и скандальность – как морская волна: нахлынет и тут же отхлынет. «И что всего страннее, что может только на одной Руси случиться, он чрез несколько времени уже встречался опять с теми приятелями, которые его тузили, и встречался как ни в чем не бывало, и он, как говорится, ничего, и они ничего». Вот и явившись через некоторое время в гостиницу к Чичикову, Ноздрев ведет себя так, как будто не было ничего из вышеописанного в его доме. Решительно ничего. И криков «Бейте его!» тоже. Да он и, верно, уже все забыл. В отличие от Чичикова. Но, возможно, это и есть самое отвратительное в характере Ноздрева: он настолько пустой человек, что вообще ни на что серьезное не способен, даже на полноценную ссору с последующим охлаждением, а то и разрывом отношений с кем-либо. Расстроить чьи-то планы, потрепать нервы, попить крови, подпортить жизнь, нагадить, напакостить, наскандалить – и все это без всякой задней мысли. Походя. Просто так. Ничего личного, как говорится. Гневливый обалдуй.
Примечательно, что Ноздрев и Манилов – единственные из помещиков, к которым заезжал Чичиков, чьи имена либо имена-отчества автор не указывает, тем самым, возможно, лишний раз отмечая их пустоту и несерьезность.

Собакевич – чревоугодие

Все помещики, принимавшие Чичикова, и не только они, но и городские, так сказать, звезды весьма хлебосольны. Ну кроме Плюшкина. Хотя нет, и Плюшкин – в этом ряду. Ведь он в приступе секундной щедрости вознамерился угостить Чичикова ликерчиком с козявками из укутанной пылью бутылки, а также – напоить чаем с заплесневелым сухарем, который перед подачей к столу следовало поскоблить ножом. А для Плюшкина подобный жест – неслыханное радушие! Только Павел Иванович почему-то отказался от таких деликатесов.
Что уж говорить о других местах, где харчевался наш герой! Вообще все эти яства, кушанья, застолья у Николая Васильевича описаны необычайно вкусно – во всех смыслах этого слова. И в этом, и в других его произведениях. Здесь исконное русское гостеприимство удваивается, удесятеряется обычаями и традициями той эпохи, когда состоятельные люди, тем паче – дворянского сословия, считали абсолютно естественным делом накормить гостя досыта разнообразнейшими, сытными и изысканными блюдами. Накормить пусть даже случайного, малознакомого или вовсе незнакомого гостя, не говоря уже о родственниках, друзьях, приятелях и соседях. И при случае ввернуть что-нибудь кокетливое типа: «Уж не обессудьте, у меня сегодня скромно: повар, знаете ли, каналья, занемог. Вот кабы заехали вы третьего дня, там бы я вас знатно попотчевал!..» А у самого в этот момент на столе – пять супов, десять горячих блюд да пятнадцать холодных закусок!
Вот и Павла Ивановича в романе потчуют знатно, жирно, от души, а он ест и нахваливает, с его-то желудком и аппетитом. Но всех, конечно, в вопросе хлебосольности превосходит Собакевич. Именно описание его обеда наполняет уста читателя самой сладкой и обильной слюной. Собакевич – олицетворенное чревоугодие. О да! Собакевич – это наш ответ Гаргантюа! Это Лукулл обедает у Лукулла по-русски! «У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся!»
Как мы знаем, человеколюбие Михайлу Семеновичу присуще чуть меньше, чем быку – вымя. И за столом во время обеда он чрезвычайно груб, резок и злоязычен в отношении других людей. Но на его хлебосольности, что примечательно, это никак не сказывается. «Возьмите барана, — продолжал он, обращаясь к Чичикову, — это бараний бок с кашей!» Он абсолютно уверен, что обжорство – это ни с чем не сравнимое удовольствие, и другие люди, коли есть у них голова на плечах, а в голове этой – рот, должны разделять данное мнение. И вид других предающихся чревоугодию едоков за одним с ним столом лишь пришпоривает его, Собакевича, аппетит и усиливает его удовольствие. Так что его хлебосольность – это и дань традициям местности и эпохи, и некий личный стимул.
При этом, что касается вкусов нашего обжоры, то он консервативен, отдает явное предпочтение русской кухне, поливая презрением, как соусом, заграничные деликатесы. «Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица похожа». То есть, избирательный обжора, и такое бывает. Но, может, только до той поры, пока не распробует неведомое блюдо?..
А осетр?! Как он уговорил осетра на обеде у полицеймейстера! Виртуозно! «Собакевич… пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост…» А не зевай, когда у тебя на обеде такой чревоугодник как Собакевич!

Плюшкин – алчность

Еще с детства помню я, что фамилия Плюшкин была у взрослых как бы именем нарицательным: Плюшкиным иронично называли того, кто подбирал или хранил у себя ненужный хлам и старье, тащил в дом всякую дрянь, как крыса тащит в свою нору. В общем, таким прозвищем награждали маниакально бережливого человека. И Плюшкин, действительно, таков у Гоголя. И в облике его есть не то чтобы что-то от крысы, но от младшей сестры ее: глаза Плюшкина, бегающие под бровями, классик сравнивает с мышами. И тащит он все, что попадется ему на глаза: «…он ходил еще каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты».
Но все же главное свойство Плюшкина – это не его крысино-мышиные повадки, а всепоглощающая алчность, которая и впрямь сделала из него подобие маньяка. В русской литературе есть два непревзойденных образа сквалыги: барон в «Скупом рыцаре» Пушкина и Плюшкин в «Мертвых душах». Каждый из них скупец в своем роде. Но и тот, и другой в алчности своей доходят до крайней степени жестокости, жертвами которой становятся окружающие их люди и, в первую очередь, - близкие. Пушкинский барон равнодушен к вою вдовы, стоящей на коленях под дождем вместе с тремя детьми. Равнодушен к бедности своего сына Альбера. Так и Плюшкин слеп и глух к нуждам своих детей. Старшую дочь и сына он проклял. Дочь потом, впрочем, простил и милостиво принял ее с внуками. Внуков покачал на коленях, еще прежде того дал малышу поиграть с какой-то пуговицей. А больше ничего не дал. И не даст. Хотя его сбережений хватило бы на две жизни. Но они не достанутся никому, в том числе, - самому Плюшкину при его жизни. В этом-то вся суть алчного человека: не давать ничего никому, включая самое себя. Чахнуть над златом, а не пользоваться им. Лишь после смерти Плюшкина откроются его ржавые сундуки, и наследники возблагодарят Господа за то, что он забрал, наконец, эту мертвую, убитую алчностью душу.
Пожалуй, самое страшное в этой истории то, что Плюшкин не родился таким сквалыгой. До поры до времени он был вполне нормальным. Но как заболевший шизофренией или еще какой психической болезнью медленно сходит с ума, так и Плюшкин после смерти жены из нормального человека постепенно превратился в мерзкое чудовище, пожираемое собственной жадностью. Он – и жертва, и образ этого смертного греха.   

Чичиков - гордыня

Гордыня – мать всех грехов, и Павел Иванович Чичиков – ее олицетворение в «Мертвых душах». Сызмальства этот не то, что неглупый, а явно наделенный весьма живым, проницательным и изобретательным умом, по-своему весьма талантливый человек сочинял разного рода схемы и комбинации для того, чтобы нажиться за счет других людей. Комбинатором Павел Иванович был блестящим, не хуже Остапа Бендера, а других людей в своих комбинациях почитал за пешки, которые он двигал по шахматной доске своих замыслов разной степени аморальности и уголовности. Других людей в глубине души Павел Иванович, конечно, не считал ровней себе в интеллектуальном смысле, относился к ним с хорошо скрываемым цинизмом и презрением и очень искусно играл и на их пороках, и на простых человеческих слабостях – жадности, глупости, склонности к лести и еще Бог знает на чем. «…Накупивши на рынке съестного, садился в классе возле тех, которые были побогаче, и как только замечал, что товарища начинало тошнить, — признак подступающего голода, — он высовывал ему из-под скамьи будто невзначай угол пряника или булки и, раззадоривши его, брал деньги, соображаяся с аппетитом». Лет этак через 100 с гаком похожие штуки со сверстниками проделывал другой предприимчивый мальчик – маленький ростовщик Слаеныч в «Республике ШКИД». Духовный наследник Чичикова некоторым образом.
Там же в гимназии Павлуша Чичиков умело запудрил мозги суровому и даже жестокому учителю. Запудрил своим подобострастием и показушной послушностью, за что «при выпуске получил полное удостоение во всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами за примерное прилежание и благонадежное поведение». Удивительно, правда, как при таком поведении наш герой дожил до выпуска целым, ведь таких примерных пай-мальчиков, лизоблюдов и подхалимов у старших товарищи во все времена били весьма жестоким боем. Но он вообще был еще и фартовым малым, наш Павел Иванович.
Когда же по прошествии лет бывший грозный учитель превратился в больного и нищего старика, Чичиков явил во всей красе истинное свое к нему отношение. «Бывшие ученики его, умники и остряки, в которых ему мерещилась беспрестанно непокорность и заносчивое поведение, узнавши об жалком его положении, собрали тут же для него деньги, продав даже многое нужное; один только Павлуша Чичиков отговорился неимением и дал какой-то пятак серебра, который тут же товарищи ему бросили, сказавши: «Эх, ты, жила!» 
На первой после училища службе Павел Иванович преловко надул своего начальника – старого повытчика, то бишь, столоначальника. Завоевал его расположение опять же отменной угодливостью, лестью и настойчивыми ухаживаниями за зрелой рябой дочкой. В результате переехал к нему домой, сделался доверенным лицом в бытовых вопросах, называл папенькой, целовал руку и определенно готов был жениться на обнадеженной подобными пируэтами дочурке. Но, получив аналогичную повытчиковой должность в другом месте, с квартиры съехал и некрасивую невесту бросил без всякого сожаления. И хотя при встрече с «папенькой» всякий раз ласково жал ему руку, в душе наверняка смеялся над старым дуралеем. И гордился собственной ловкостью.
Всю мощь своего криминального и актерского, заметим, таланта Чичиков проявил, сделавшись таможенником. Терпеливо и умело создал себе репутацию кристальной честности и неподкупности служаки, чем отвел от себя даже тень подозрения в наличии самой способности к чему-то противозаконному. Получил от начальства широкие полномочия, после чего вместе с сообщником и шайкой контрабандистов так лихо нагрел родное государство, что стал владельцем полумиллионного состояния. Но прогорел из-за гордыни! В пустяшном разговоре неосторожно отпустил неуважительный эпитет в адрес своего сообщника, тот обиделся (видать, тоже был горделив), и разразилась катастрофа похлеще, чем у Иван Ивановича с Иваном Никифоровичем, после того, как второй назвал первого гусаком.
Но Чичиков умел держать удар и, потеряв полмиллиона и чудом избежав каторги, как ни в чем не бывало родил новую хитроумную схему с мертвыми душами. И все бы сложилось у господина «херсонского помещика», кабы не болтовня малахольного Ноздрева и завистливой Коробочки да сплетни вредных дамочек губернского города NN, которые в своем отношении к Чичикову очень быстро прошли путь от явного интереса и симпатии к озлобленности. И как Люцифер, который, как известно, изначально был ангелом, но за свою гордыню низвергнулся в преисподнюю, так и Павел Иванович рухнул с небес всеобщего обожания на грязную и жесткую землю всеобщего же бойкота. Он, человек, которого поклонники и поклонницы буквально рвали на части, настолько он, душка, всех очаровал и покорил, в мгновение ока стал парией, изгоем. Его перестали пускать в лучшие дома города NN! И в итоге, Павел Иванович аки вор, аки тать тайком бежал из города в бричке с задернутыми занавесками. Закономерный финал гордеца. Впрочем, повторяю, наш гордец умел держать удар, не пал духом и в дальнейшем продолжил свои махинации, о чем известно из черновиков второго тома «Мертвых душ».

Автор – уныние

Да-да, автор – это тоже один из главных героев «Мертвых душ». Он присутствует в тексте на протяжении всего произведения, от начала до конца. Мы постоянно слышим его голос, слышим его мнение и оценку, внимаем его мыслям, смотрим на происходящее и его глазами тоже. Он - и автор, и одновременно герой. И никакого парадокса тут нет. Но что же насчет уныния? В своих рассуждениях автор нередко дает волю расстроенным чувствам по тому или иному поводу, имеющему непосредственное отношение к описываемым событиям. Иногда признается в собственном безразличии, апатичном отношении к чему-либо, как, например, тут: «Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность; моему охлажденному взору неприютно, мне не смешно, и то, что пробудило бы в прежние годы живое движенье в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О моя юность! о моя свежесть!»
Но в общем и целом унылым человеком автора гениальной поэмы назвать, конечно, нельзя – если говорить об образе автора именно в тексте «Мертвых душ». А если принять в разумение тот факт, что автор – это Николай Васильевич Гоголь собственной персоной? Тогда как? Тогда, пожалуй, дело выглядит несколько иначе. Но не возвожу ли я напраслину на Николая Васильевича? Не окститься ли мне? А вы вспомните, как умирал Гоголь. Да, церковь подчеркивает: уныние как смертный грех и депрессия – это не одно и то же. Уныние выражается в потере веры, ропоте, духовной лени и недовольстве своей жизнью. Депрессия же – медицинский диагноз. Но во внешних проявлениях своих они очень похожи, потому люди их и путают. И апатия так или иначе присуща человеку, пораженному грехом уныния. А последние свои дни Гоголь провел в состоянии глубочайшей депрессии, апатии, более того - отчаяния. В таком состоянии он в ночь на 12 февраля (24 февраля по новому стилю) 1852 года и сжег, по одной версии, рукопись второго тома «Мертвых душ», по другой версии, - черновики отдельных глав «Мертвых душ», по третьей версии, - какие-то другие свои труды. И объяснил это происками злого духа. Гоголь был ярко выраженным меланхоликом, а для представителей этого типа темперамента и уныние, и депрессия – обычное дело.  На протяжении всей своей жизни Николай Васильевич, к несчастью, отличался слабым здоровьем, но в могилу в возрасте 42 лет его свела не какая-то сугубо телесная хворь, а то, что называется потерей воли к жизни. Гоголь просто не хотел больше жить, пребывая в жесточайшем творческом и духовном кризисе. Известно, что он, в том числе, тяжело переживал резко критическое мнение своего духовника, протоиерея Матфея Константиновского относительно второго тома «Мертвых душ». Крайне аскетичным постом Николай Васильевич довел себя до полного истощения, совершенно перестал есть и слег в постель. Когда врачи, движимые, конечно, лучшими побуждениями, пытались насильно его кормить и лечить, Гоголь плакал и просил оставить его в покое. В этой трагедии гениального писателя было все – и депрессия, и уныние, которое, повторим, проявляется, в том числе, в недовольстве своей жизнью, в отвращении к ней.
Примечательно и еще одно обстоятельство. В 1843-1844 годах Гоголь в Ницце написал трактат «О тех душевных расположениях и недостатках наших, которые производят в нас смущение и мешают нам пребывать в спокойном состоянии». Есть там и глава «Об унынии». Уныние Гоголь называет величайшим грехом. Ознакомление с этим текстом не оставляет никаких сомнений: он написан человеком, по себе знающим, что такое уныние. Как глубоко и искренне верующий человек Николай Васильевич был требователен и строг, прежде всего, к самому себе. И боролся с грехом уныния, проникавшим в его душу. Боролся и своей горячей верой в Бога, и своим усердным и очень плодотворным трудом творчества, который рождал такие гениальные вещи, как «Мертвые души». Но если Николай Васильевич, действительно, сжег в печке второй том, то уныние в данном случае, оказалось, сильнее.

Русь – печаль

Ну вот мы и доехали, наконец, до восьмого смертного греха в православном списке. И, прежде всего, надобно, конечно, изъяснить разницу между печалью и унынием. А разница вкратце такова. Печаль вызывается внешними событиями – утратой, разочарованием, несбывшимся желанием, нередко связана с прошлым, сохраняет определенную направленность на конкретный объект, на достижение цели тем или иным образом. Уныние же, как было сказано выше, – это следствие внутренних процессов, происходящих в душе человека, прежде всего, по причине охлаждения веры. Это маловерие, а то и утрата веры в Промысел Божий, ощущение безнадежности, беспредметный упадок сил и духа, отвращение ко всему, лень. Если печаль выявляет себя как ясно оформленное желание, не находящее удовлетворения (отцы церкви иллюстрируют это грех, в том числе, примером монахов, печалящихся о мирских радостях и удовольствиях, которые стали для монахов недоступны после пострижения), то уныние – это совершенное нежелание. Нежелание что-либо делать, трудиться, молиться, спасать душу, верить. Печаль может перерасти в уныние: в данном контексте уныние – это более тяжелая форма печали.
При этом, церковь отличает печаль греховную от печали спасительной, представляющей собой печаль о собственных грехах, губящих душу и огорчающих Господа, печали, сопровождающей покаяние.
В «Мертвых душах» никто не кается. А вот печаль там звучит. Это печаль автора, которого терзают мысли о духовном самоумерщвлении людей, о деградации общества, о тяжелой судьбе его Родины и его народа, которые заслуживают несравнимо лучшей участи, но вынуждены страдать. Блистательный юмор «Мертвых душ» не заглушает эту печаль, а, напротив, лишь усиливает ее. Потому что «Мертвые души» - это смех сквозь слезы в чистом виде. Иногда печаль автора прорывается в исполненный горечи и боли возглас, как, к примеру, в этом случае: «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться! И похоже это на правду? Все похоже на правду, все может статься с человеком. Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с ужасом, если бы показали ему его же портрет в старости. Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдает назад и обратно! Могила милосерднее ее, на могиле напишется: здесь погребен человек! но ничего не прочитаешь в хладных, бесчувственных чертах бесчеловечной старости».
Но это, повторим, авторская печаль. А что Русь? А ведь Русь, безусловно, - одно из главных действующих лиц «Мертвых душ». Автор рассуждает о ней, обращается к ней, печалится о ней, восхищается ей, а заканчивает поэму и вовсе вдохновенным гимном Руси. Однако печаль исторически присуща этой прекрасной и могучей громадине по имени «Русь». Это ее неотъемлемая черта. Печаль, кажется, разлита в самом воздухе, чувствуется во взглядах, даже когда люди улыбаются. Печаль присутствует в поэтических строках. «Мне грустно и легко; печаль моя светла; Печаль моя полна тобою, Тобой, одной тобой...» (Пушкин). «Печально я гляжу на наше поколенье!» (Лермонтов). «Дом стоит, свет горит, из окна видна даль. Так откуда взялась печаль? И вроде жив и здоров, и вроде жить-не тужить. Так откуда взялась печаль?» (Цой). А кто ж ее знает, откуда она взялась и о чем печалятся русские люди... Кто может постичь такой феномен, как русская тоска!.. Русь многогранна. Она и лихая, и суровая, и веселая, и великодушная, и загадочная, и милосердная, и еще много какая. И беспечальной, похоже, быть не может.
Впрочем, это, как и все вышеприведенное, - исключительно мое личное мнение.