Я погрузился в ад, когда коснулся

Я погрузился в ад, когда коснулся нежных губ, синевато-лиловых и тонких, холодных. Когда провёл вдоль контура винным карандашом. И понял, как это может быть красиво. Когда оставил мягкий отпечаток на зеркале и персиковом плече. И понял, как это может быть красиво.

Я погружался в ад каждый раз, обрезая каштановые локоны, распутывая пальцами пряди, выпрямляя и завивая, ударяясь лбом о бездушное зеркало, не в силах менять и останавливаться, не в силах смотреть и соглашаться, не в силах делать что-либо и прекратить любое дело. Я находил спокойствие в промежутке между строго и вульгарно, нежно и агрессивно. И не находил желания оставаться в сером спокойствии. И не находил желания видеть вообще.

Я погрузился в ад, когда тонкий нейлон объял стройные лодыжки. Когда стук каблуков стал вторить ритму мысли. Когда грань между «я» и «не я» растворилась. Когда я утонул. Тогда я погрузился.

Я погрузился в ад, когда длина юбки стала ежеутренним вопросом. Когда ванна и зеркало стали предметами недоверия. Когда волны моря потребовали обнажения неопределённости. Когда голос стал звучать инородно, и умерла надежда сказать однажды.

Сказать однажды.

Сказать однажды: «я - …».

Я погружаюсь в ад, когда касаюсь нежных губ, синевато-лиловых и тонких, холодных. Когда провожу вдоль контура винным карандашом. И понимаю, как это стало красиво. Когда оставляю мягкий отпечаток на персиковом плече. И понимаю, как это стало красиво. Когда предпочитаю атласное платье закрытому костюму и север солёным волнам. И понимаю, как это стало определённо.

Я погружаюсь в ад, и зеркало лжёт, и слово лжёт, и лжёт нейлон.