Игла

1

Мурад сидел на корточках под голым ясенем у края тротуара и нервно курил. Под правой рукой у него стоял бумажный стаканчик с недопитым кофе из аппарата, который временами едва заметно дрожал при редких порывах ветра.

Дождь только что перестал, оставив на асфальте глубокие лужи, в которых дробилось серое ноябрьское небо. Воздух был густым от влажности и по-утреннему холодным, пах прелью и мокрой корой.

Скрючив спину, Мурад мрачно изучал стеклянные двери клиники лабораторных анализов, затем поджал губы и вязко сплюнул в лужу, от чего его отражение пошло кругами и зарябило.

Клиника называлась «Pro-Лаб». Равноправный союз латиницы и кириллицы, по задумке владельцев, видимо должен был ненавязчиво подтолкнуть клиента к мыслям о западной высокотехнологичности, идущей под руку с отечественной духовностью.

Но эти претензии разбивались о внешний облик здания.

Одноэтажное и обшарпанное, оно походило на ощетинистого серого зверька, припавшего грязным тельцем к земле и злобно глядящего на мир. Белая вывеска с крупными буквами выцвела и пожелтела от времени. 

С тех пор, как Мурад тайком сдал кровь на гепатиты и ВИЧ, прошло уже пять дней. Пять дней, которые по ощущениям тянулись не меньше месяца.

Сигарета в пальцах подрагивала, роняя похожий на снежинки пепел. С самого утра Мурада подташнивало и живот то и дело сводило в спазмах. Он глубоко затянулся, почти до боли в лёгких, и задержал дым, подсознательно желая хоть на минуту приглушить липкую тревогу, поселившуюся в груди. Не помогло - на душе было по-прежнему погано. С исказившимся лицом Мурад закашлялся, выпустив дым.

Протерев слезящиеся глаза тыльной стороной ладони, он отшвырнул в сторону недокуренный бычок и встал.

На долю секунды им овладел импульс наконец двинуться к стеклянным дверям, но его остановило что-то невидимое и сильное. Огляделся вокруг. Снова сел.

И без того жилистый со студенческих времен, за последнюю неделю он похудел на целых четыре килограмма. Собственные брюки болтались на нём, как на подростке, донашивающем одежду за старшим братом, а лицо - бледное, заросшее неряшливой щетиной с клочками седых волос на запавших щеках - заострилось и сделалось изможденным.

Жена тревожно заглядывала в глаза, но он отводил взгляд и отшучивался чем-то невразумительным - дескать, сезонное, пройдёт. Аппетита не было вовсе: он садился за стол, ковырял вилкой еду, раскладывая её по тарелке тонким слоем, и ловил на себе недоумённые взгляды трех дочек - им, маленьким, было невдомёк, почему папа больше не доедает ужин.

Настроения тоже не было. Обычно будучи душой компании, собираясь вечером на дежурстве в курилке у входа в травмпункт с медбратом и парой ординаторов, он за последнюю неделю не сыпал анекдотами и сальными шутками. Обособившись с краю, предавался своим мыслям, рассеянно и односложно отвечая на прямые вопросы коллег.

Кто-то неожиданно пошутил: «Мурад, ты все больше и больше на азиата становишься похожим - пожелтел вон даже…». Стараясь не подавать виду, он с глупой улыбкой проглотил подступивший к горлу ком и, промямлив в ответ что-то нечленораздельное, на подкашивающихся ногах отправился на свое рабочее место, оставив коллег в недоуменном молчании.

До этого момента он старался уйти от назойливых мыслей в истории болезни, в чужие переломы и раны, но после колкого замечания (пожелтевшая кожа и склеры - один из главных признаков гепатита) он все-таки решился пойти сдавать анализы.

Причина мучительных дум Мурада сидела в левом указательном пальце. Вернее - в игле, которая десять дней назад глубоко вошла в мякоть фаланги, пробив перчатку.

Мурад тогда оперировал явного маргинала - грязного, провонявшего перегаром мужика, доставленного ночью с ножевым ранением плеча.

На вид ему было лет пятьдесят. Обрюзгшее лицо напоминало оплывший на солнце кусок голландского сыра, а бритая под машинку голова и спортивная олимпийка на неспортивном теле невольно наводили на мысль, что мужик этот вполне органично смотрелся бы с акустической гитарой в дешевом шансонном клипе.

К тому же примитивные наколки на кистях и предплечьях пострадавшего так и веяли тюремной романтикой. Неровный круг на тыльной стороне ладони с пунктирными линиями изображал солнце; вертикальный треугольник с отходившей от него линией и зазубренными концами изображал скелет рыбы, а полукруг с зачеркнутой загогулиной - якорь. На фалангах пальцев, будто ребенком, было криво выведенно имя владельца этой кабальной живописи - Вова.

Обстоятельства травмы Вовы нисколько не удивили Мурада. Во время пьяного угара тот что-то не поделил с товарищем и после неаккуратно брошенной фразы получил удар кухонным ножом в плечо. Нож прошел по касательной и никаких важных структур не задел, однако рана была глубокая и требовала послойного ушивания.

Деклассированный тюремный контингент, находящиеся в нетрезвом состоянии - самый нелюбимый тип пациентов для абсолютного числа врачей. Особенно если этого пациента нужно оперировать: мало того, что человек не способен сидеть неподвижно и норовит вырваться или оказать врачу сопротивление, граничащее с открытой физической конфронтацией, так еще и местная анестезия на пьяных действует очень плохо.

В таких случаях необходим ассистент, роль которого будет заключаться в удержании буйного пациента в нужном для хирурга положении.

Однако в тот день, в процедурном кабинете была только практикантка-третьекурсница, миниатюрная девочка с вечно удивленным выражением лица, которая своим телосложением напоминала креветку из доброго диснеевского мультфильма. Она путалась в инструментах, в панике семеня по помещению коротенькими ножками от одного шкафа к другому, и Мураду приходилось делать все самому.

Вова с самого порога травмпункта доходчиво дал понять окружающим, что подарком судьбы и приятным собеседником он ни для кого быть не собирается. Срывая наложенную повязку, он размашисто и бойко вертел поврежденной конечностью, оставляя на белых стенах брызги крови, словно это был холст, а он - художник-абстракционист.

Когда Мурад завел беспокойного пациента в процедурную, Вова делал активные попытки брататься с доктором, а когда понял, что его потребность в в задушевной беседе не будет удовлетворена, сменил манеру общения на вызывающе дерзкую.

Источая вокруг себя едкий смрад перегара, он не сильно утруждал себя в выборе произносимых слов и оценочных суждений. Досталось всем: и товарищу, благодаря которому он здесь оказался, и злодейке-судьбе, которая с детства закаляет его подобными испытаниями, и даже медикам, которые просто «алчные рукожопы».

В таких случаях оказываемая помощь запросто может трансформироваться в новый конфликт, но Мурад, набравшись за годы практики опыта в общении с подобным типом пациентов, в словесные перепалки с пьяницей не входил, просто быстро и молча делая свое дело.

Когда он приступил к накладыванию последнего шва, в момент прокола кожи, Вова резко дернул плечом, отчего игла соскочила с раны и Мурад больно уколол палец.

Он вздрогнул и со злобой выругался. В раздражении сорвав с кисти перчатку и сбросив ее в лоток, велел студентке обработать ранку спиртом, после чего сменил перчатку.

Когда Вова увидел в докторе агрессию и злость, он благоразумно предпочел больше не мешать ему выполнять свою работу и с немой покорностью позволил завершить операцию.

Наутро медсестра, заполнявшая документацию, буднично обронила: пациент этот, оказывается, на учёте с гепатитом. И по ВИЧ, кажется, тоже наблюдался.

Она сказала это и ушла пить чай. А Мурад остался сидеть над раскрытой картой, чувствуя, как где-то под ложечкой скручивается тугой, липкий ужас.

2 

Мурад был невысоким парнем с ногайским разрезом глаз, жесткими темными волосами, которые наутро торчали на макушке, и О-образным искривлением ног. Родившись и прожив до семнадцати лет в селе, благодаря своей утиной походке он со злой детской подачи еще с младшей школы получил кличку «колесо».

И именно из-за этой деформации он всегда знал, что, когда вырастет, станет травматологом-ортопедом, - потому что однажды услышал от дяди своеобразное утешение:

— Ничего, Мурадик, не грусти. Вот подрастешь и поедешь в город. Там вон ортопеды есть, выпрямят твои ноги и станешь баскетболистом.

Иронии в словах родного дяди он не уловил, да и причинно-следственная связь между ногами и баскетболом осталась не ясна. Зато в мозгу, как на граните, врезалось убеждение: «Вырасту и стану ортопедом».

С годами он перестал комплексовать насчет ног, но от идеи стать врачом не отказался. И вот, Мурад был рядовым травматологом из городского травмпункта. 

Ему недавно исполнилось тридцать пять. Возраст, когда уже можно подводить какие-то промежуточные итоги.

В профессиональном плане положение свое он не считал удачным. После окончания университета и прохождения ординатуры, он в двадцать пять устроился туда врачом. 
Часто цитируя расхожую фразу «главное зацепиться, а дальше уже переведусь на лучшее место», он предполагал, что травмпункт должен стать для него высоким трамплином в блестящую оперативную карьеру в стационаре.

В душе он лелеял надежду набраться базового опыта в травмпункте, а потом перевестись в отделение и заняться «настоящей работой»: освоить свою нишу - будь то эндопротезирование суставов или артроскопия, - которая позволила бы достигнуть финансовой устойчивости и способствовала бы карьерному росту.

Со стороны он видел себя человеком, который маленькими шажками отходит назад, чтобы взять разгон для большого прыжка. Но шли годы, а прыжка все не было. И это вечное движение назад поначалу сильно давило на него.

В отделение Мурада не переводили. Главврач широко разводил руками - свободных мест в стационаре нет, но, дескать, если немножко подождать, ситуация изменится: грядут большие перемены, ротация кадров и прочее.

И поначалу такое объяснение устраивало Мурада. Он со стоическим фатализмом продолжал работать, мысленно успокаивая себя, что его время вот-вот настанет.
Затем наступил момент, когда Мурад предпринял несколько попыток задобрить главврача. Не имея опыта в даче взяток, он пару раз напросился к нему в кабинет, где неловко старался донести месседж «в долгу я не останусь».

Все попытки были жестко пресечены. Ответ был однозначным и непоколебимым: все будет, надо только подождать.

В ожидании и прошло несколько лет. Мурад незаметно для себя свыкся со своей судьбой, привык к своему месту работы и даже научился извлекать из нее свои плюсы. Да, постоянные дежурства, но зато отработал смену - и утром можно пойти домой. Да, не ведет своих пациентов, но зато нет и избыточной ответственности и ненужной головной боли, когда приходится беспокоиться о пациенте после операции, делать перевязки и прочее.

Как мягкое кресло, которое спустя какое-то время принимает форму зада сидящего на него человека, Мурад привык к травмпункту, стал себя прочно с ним ассоциировать.
Прежние амбиции сначала медленно слабели, а затем и вовсе атрофировались, как неработающая конечность.

Поэтому когда главврач позвал его к себе в кабинет, чтобы обрадовать новостью что есть возможность перевестись в стационар, Мурад, недолго думая, отказался.

Он выгорел. Ему не хотелось слезать с насиженного места и вступать в неизвестность.

И хоть он привык, в глубине души маленьким болезненным угольком тлела мысль о том, что все сложилось совсем не так, как он хотел.

Такова была обстановка на профессиональном поприще. В личной же жизни для Мурада все сложилось более чем удачно: жаловаться ему было не на что.

Женился он еще будучи студентом, на своей школьной любви- девушке с его родного села. Камила (так ее звали), была тихой, терпеливой женщиной, не склонной задавать лишних вопросов.

Воспитанная по строгим горным обычаям, бесконечно скромная и хозяйственная - она была одновременно и необычайно хрупкой снаружи, и сильной внутри.

У нее было спокойное, по-детски округлое лицо с мягким румянцем на скулах и густые, темные брови, которые она никогда не выщипывала, отчего ровесницы в свое время дразнили ее красной птичкой из мобильной игры «Angry Birds».

Говорила она негромко, чуть нараспев, и в ее голосе слышались отголоски горного говора - она слегка растягивала гласные буквы и смягчала согласные, и от этого даже простые слова набухали сельским колоритом, как сухари в супе.

От рук ее всегда пахло домашней выпечкой или влажной землей с огорода: даже переехав в город, она старательно выращивала зелень в деревянных ящиках на балконе.

Мурад иногда ловил себя на мысли, что за столько лет семейно жизни не слышал от нее жалобы - ни на усталость, ни на вечные дежурства, на на скромный достаток. Она просто молча занималась домашними делами, а он ее искренне любил.

В списке положительных качеств девушки не последнее место занимала плодовитость.
У Мурада было трое дочерей - Лейла, Амина и самая младшая, Фатима, - которым шесть, пять и три.

Девочки равномерно вобрали в своей внешности черты и папы, и мамы, и походили друг на друга, как три одуванчика на одном стебле - те же темные брови, доставшиеся от мамы, и тот же узкий разрез глаз, унаследованный от папы.

А вот характеры уже проглядывали разные. Старшая, Лейла, была не по годам рассудительной и серьезной: она командовала сестрами, была их «мозговым центром» и могла подолгу сидеть с книжкой, старательно водя маленьким пальчиком по строчкам. Средняя, Амина - хохотушка и егоза, была в троице самой веселой - девочка-разбойница с вечно разбитыми коленками и неисчерпаемой энергией для игр. Младшая же, Фатима, была существом переходным: в меру рассудительная и весела, она только-только начала складывать слова в предложения, говорила о себе в третьем лице и упорно называла Мурада «мапа».

Утром, когда он возвращался с дежурства, его с радостным визгом встречала вся троица. Облепив его со всех сторон, они иной раз даже не давали ему спокойно снять обувь- как резвые щенята, с восторгом и азартом прыгали к нему на руки, от чего счастливый отец еле удерживался на ногах.

И вся эта жизнь теперь висела на волоске - на тонкой ниточке лабораторного бланка, который ждал его за стеклянной дверью.

3 

Мурад поднялся с корточек не сразу, а как-то по частям: сперва разогнул затекшие колени, а затем, уперев руки в бедра, медленно, как отлипающая от асфальта жвачка, разогнулся.

Стеклянные двери клиники смотрели на него равнодушно и терпеливо - так смотрит барыга, который никуда не торопится, потому что твердо знает: клиент все равно вернется.

Идти было страшно, хотелось еще немного потянуть время. Мурад сунул руку в карман куртки и нащупал помятую пачку сигарет. Пальцы сами, без участия рассудка, выудили одну - тонкую, белую, чуть кривоватую, похожую на молочную кондитерскую соломинку.

Он поднес ее к губам, но неожиданно замер. В голове появилась мысль, которая обычно приходит к людям в минуты отчаяния: накануне приема у онколога, перед серьезными экзаменами или за минуту до объяснения в любви.

«Если окажется, что я здоров - брошу курить.»

Мысль прозвучала буднично, но уверенно, как нечто само собой разумеющееся. Однако  вес она имела солидный, ведь курильщиком Мурад был с большим стажем.

Первую сигарету он выкурил на первом курсе университета. Вспоминая те времена, он с усилием подавлял желание улыбнуться той серьезности и ответственности, с которой подошел к этому делу.

Начать курить для него было осознанным действием, которым он хотел отделаться он образа пай-мальчика, закрепившегося за ним в школьные годы. Проучившись десять лет в сельской школе, он заслужил репутацию скромного парня, которого ставили в пример ровесникам. Образ этот подсознательно вызывал в его душе отторжение, давил на него изнутри, отчего хотелось отдалиться от него как можно дальше.

И вот, приехав в новый город, оказавшись в окружении незнакомых ему людей, он вознамерился начать жизнь с чистого листа.

Когда, стоя в беседке в дальнем конце больничного двора, негласно носившей звание «курилки», он попросил курящего одногруппника поделиться сигаретой, тот весело ухмыльнулся, отпустил какую-то язвительную шутку, но все же поделился. А момент, когда Мурад с выступившими на глаза слезами и красным лицом беспомощно кашлял от первой затяжки, одногруппник и вовсе содрогался от приступов хохота.

После этого эпизода, Мурад с упорностью спортсмена принялся закалять организм никотиновыми тренировками и через некоторое время втянулся. С тех пор сигарета стала неотъемлемым элементом, сопровождающим его и в минуты досуга и радости, и в минуты тревоги и печали.

Как, например, сейчас.

Мурад хмыкнул, оценив собственную находчивость, и, не давая себе времени на раздумья (раздумья в таких делах - первый шаг к отступлению), решительно сломал сигарету и с размаху швырнул ее в ближайшую урну.

Она приземлилась с глухим, обиженным стуком, какой издаёт вещь, ещё не знающая, что ею только что пожертвовали ради высшей цели.

Теперь отступать было некуда, и Мурад, расправив плечи, шагнул к стеклянным дверям.

Внутри клиники пахло спиртом, хлоркой и той особенной, стерильной безнадегой, которая отличает медицинские учреждения от всех прочих мест на земле.

Подойдя к ресепшену, Мурад вежливо поздоровался с пожилой дамой, в чертах лица которой, начисто отсутствовали резкие контуры: и щеки, и подбородки (Мурад насчитал два), и даже прическа, похожая на безе, - все состояло из округлостей.

Женщина уточнила у Мурада фамилию, а затем, надев очки, с большой сосредоточенностью и явным затруднением принялась что-то делать на компьютере. Оттопырив все пальцы, кроме указательного, - этакий жест английского аристократа с чашкой чая, - дама приложила кисть к компьютерной мыши и медленно принялась водить ею по коврику.

Наконец женщина в чем-то удостоверилась и, с шумом отодвинув кресло, пошла за результатами анализов.

Мурад в тревожном ожидании нервно выстукивал быструю трель и чувствовал, как сердце часто бьется в груди.

Через минуту появилась женщина. Неспешно шаркая ногами, она подошла к стойке и протянула Мураду конверт.

Он взял его и, поблагодарив, поспешно покинул клинику.

Вернувшись к тому же месту, где совсем недавно сидел на корточках, он мелко дрожащими руками с хрустом вскрыл конверт и достал заключение.

Непроизвольно задержав дыхание, он развернул бумагу. Глаза хаотично побежали по строчкам.

Отрицательно. Отрицательно. Отрицательно.

Три слова, выстроившиеся в столбик. Три хлопка ладонью по плечу от судьбы, которая вдруг решила, что пошутила достаточно.

Здоров.

Мурад длинно, с присвистом выдохнул и почувствовал как по телу электрическим импульсом прошло возбуждение. Ему хотелось крикнуть от нахлынувших эмоций и, подпрыгнув на пружинистых ногах, хлопком руки сбить листья с дерева над головой.

Холодный ноябрьский воздух вдруг показался ему слаще кальянного дыма. Мир вокруг дёрнулся и встал на место, как вывихнутый сустав, который умелые руки вправили одним движением.

Подавив желание с мальчишеской радостью побежать домой, шлепая по лужам, Мурад на автопилоте опустил руку в карман куртки и достал оттуда сигаретную пачку.

С улыбкой думая о сентиментальной тревоге последних дней, он извлек из бумажного короба сигарету и закурил.

Первая затяжка была глубокой и долгой. По телу, от груди до кончиков пальцев, растеклась расслабляющая, необыкновенно сладкая и покалывающая эйфория…