Хижина бабули

На районе ходила легенда, что в доме на улице Льва Иозефера живёт какая-то ненормальная женщина и что там есть какие-то богатства. Многие из ребят пролезали в дом, но в ужасе выбегали оттуда через пару минут и кричали:
— Бабка! Бабка! Бабище! — и след их был таков. Никто из испытавших удачу на себе не мог внятно объяснить, что происходит.

Василий, оправившись, при каждом упоминании дома впадал в истерику и кричал, что больше ни за что-ни за что туда больше не вернётся и духу его там не будет, а пару раз даже дрался с родителями, когда они допытывали, что же в доме бабули такого.

Иван же бежал, куда глаза глядят при упоминании дома и так однажды чуть не убежал из дома. И всегда он бежал в противоположную от дома этой «бабули» сторону.

А Альберт… он просто прятался под кровать, застилал себя игрушками и подушками и ни на что не реагировал несколько часов.

Посоветовавшись, родители всех трёх детей решили выяснить, что так напугало их чад и направили дядю Альберта по имени Лафферти Бенедонтский выяснить, что же находится в доме… ведь сами они и то побаивались. И вот он, в полном неведении, направился к дому.

Было видно снаружи, что это не дом в привычном понимании, а какая-то хижина. Не особо большая, но максимально неухоженная, развалившаяся и заброшенная. На первый взгляд казалось, что внутри никого и нет. И детям, похоже, тоже поначалу так и казалось. Но если вглядеться в темень окон подольше, то становилось ясно — внутри был кто-то.

И вот он, Лафферти, направился в хижину. Уже крыльцо его поразило — доски так и проламывались, а скрипели-то как! Краска с обделки дома расклёкалась и почти вся слезла, а само здание уже накренилось: казалось, пройдёт пара лет и оно и упадёт.

Открыв дверь, а точнее сорвав её с петель — она и не держалась, а замок просто сгнил — Лафферти оказался в прихожей. Сношенные, старые башмаки, чьи-то развалившиеся фетровые шляпы, съеденные молью платья и прочая труха — а запах… всё воняло давней гнилью, разложением и распадом.

Лафф было побоялся, что свалится под пол — пока туда не свалился, пройдя всего пару шагов от прихожей. Шум в хижине поднялся значительный и он ясно подумал — если кто-то в доме был, он это явно услышал и не будет рад его приходу. Так что Лафферти прополз поглубже под пол и стал слушать, что происходит сверху. И вострепетал.

Тихие, но довольно различимые из-за скрипа досок и шелеста тряпок, размеренные, медленные шаги. С ноги на ногу кто-то передвигался, не спеша. Хотя шум провала под пол и был сильный.

И тут Лафф нехотя прополз в противоположную от выхода сторону, желая оказаться на противоположной стороне, пока тот, кто шёл на шум провала под пол шаркал к выходу, чтобы проверить, кто же попал в дом.

И вот он вылез через люк. Понять, что он находился в комнате было просто — и различить, что происходит вокруг тоже — через щели в стенах и съехавшую крышу так и проходили солнечные лучи, знатно освещая этот заброшенный уголок.

И вот Лафферти посмотрел вокруг — вокруг были изъеденные мышами и молью книги, ими же изъеденные газеты, старый, пухлый, ламповый телевизор и снова какая-то вешалка с трухой, которую раньше бы можно было назвать одеждой.

Пока он осматривался, осторожно ходил туда-сюда и пытался понять, что же тут не так — в дверном проходе, в глубине коридора, не так далеко от входа в комнату, показался силуэт. Лафф жутко встрепенулся. Этот силуэт теми же медленными, размеренными, но шумными шагами стал приближаться. Приближалась и смрадная вонь фекалий, пота и мочи. Шаг за шагом, фигура становилась всё яснее — и послышался голос — так сначала показалось Лафферти — но голос этот представлял собой бессмысленное бормотание, далёкое от осмысленной речи: «Попробуй какашку, попробуй какашечку, поешь… Попробуй какашечку, попробуй-попробуй… Поешь, поешь, попробуй какашечку…». И вот, один из лучей озарил эту фигуру — старющая бабулька в рваном, трухлявом платье, измазанном не пойми чем, пыльном и испачканном.

И вот она приближалась, напряжение нарастало. Лафф не знал, что делать и попытался снова залезть в подпол — он просидел там несколько минут, а потом услышал, как люк открывается. Бабка начала спускаться. Лафф лез всё дальше, но бабка тоже не сильно медлила, и в итоге казалось, что шансов у него мало. Пролезши до люка на выход, Лафферти почувствовал, что он закрыт. Бессмысленное бормотание начало обретать особенно гипнотизирующее и устрашающее действие в подобной ситуации — «Попробуй-попробуй, попробуй же какашечку, поешь вкусно, попробуй-попробуй… попробуй сейчас… сейчас…» — этот бред, кажется, вошёл в сознание Лаффа надолго.

И вот люк поддался, когда бабка была уже в трёх-четырёх метрах от Лаффа, вонь была просто невыносима, а она сама протягивала ему что-то склизкое и мерзкое — тут он понял, что это бормотанье не было бредом… и рванул оттуда со всех сил, по пути постоянно оглядываясь. Бабка вышла за порог, но, увидев машины, побежала обратно с такой скоростью, какой он от неё ещё не видел.

Хотя Лафферти и не испугался так же, как его племянник Альберт и прочие дети, его долго мучали кошмары и подпол, набитый тараканами и мышами, как и протянутая бабулей какашка ещё долго лезли в его сознанье. Больше никогда он не свяжется с деменционными дурами.