О прусаках и нашей доле

О прусаках и нашей доле

Куда ж вы запропастились, прусаки наши, соседи усатые? Ведь раньше в каждой избе, квартире, столовой, в каждом закутке запечном жили — почитай, за членов семьи, сожителей верных их держали, за души неприкаянные, что с нами под одной крышей век коротают. Всюду у них свои порядки были, своя суета негласная, но понятная. Старухи наши, мудрые в своей вековой простоте, говаривали: «Таракан в доме — к достатку, к сытости, к деньгам!» И ведь верили, и по-другому на мир глядели, светлее как-то. Чем гуще они по полкам да по стенам в сумерках шныряли, тем спокойнее на сердце становилось — значит, жизнь теплится, значит, не остыла ещё печь, будет и хлеб на столе, и лад в семье. И были ведь богаче! Не мошной тугой, нет, а душой своей, мировоззрением широким, верой этой наивной, детской в то, что всё в мире не просто так. Хозяин каждого своего жильца в лицо знал, по походке да по усам отличал: этот вот наш, справный, степенный, под лавкой сидит, а тот — вишь, от соседей приблудился, тощий, видать, несладко ему там жилось, бедолаге.

А нынче — глянь кругом, прислушайся. Пусто. Тишина такая стоит, что аж в ушах звенит, холодная тишина. Ни на кухне за шкафом старым, ни за плинтусом рассохшимся, ни в заветной хлебнице, где крохи всегда водились — никого. Даже мышь, и та теперь редкий гость, не заглянет на огонёк, не скребнётся под полом. Куда ж вы подевались, питомцы наши родимые, с кем мы веками и горе, и радость делили, кому крохи со стола роняли?

Люди, вестимо, голову ломают, гадают на все лады, друг на друга поглядывают. Учёные в телевизорах да газетах важно так говорят: мол, заразу на них особую напустили, извели под корень. Нашли, дескать, самого главного таракана, вожака ихнего, который за весь род думу думал, — и отравили его хитростью. А он, сердешный, в гнездо воротился, принёс на хвосте общую беду, да и вымерли все до единого, как по приказу. Другой знаток ухмыляется: «Чище, — говорит, — жить стали, вот и пропали они. Уборки теперь, дезинфекции, химия всякая заморская». Ну-ну! Слушать-то тошно. Выходит, предки наши и не мылись вовсе? Будто избы песком добела не скребли, будто в грязи по колено ходили? А ведь прусак-то жил, и чистота ему не помехой была, ежели в доме любовь да тепло водились. Надо же такое ляпнуть, не подумавши.

Иные и вовсе чудят — требуют в книжки их Красные записывать, беречь как диковинку. Да какие там книжки, какая бумага! Им памятники на перекрёстках дорог ставить пора, как свидетелям немым ушедшей нашей эпохи, когда и люди, и звери, и даже козявки малые в одном ритме дышали.

А правда, она ведь не в учёных спорах, она из самой жизни нашей вытекает, из общей нашей горькой судьбины. Тараканы, они ведь куда ранимее человека оказались, куда чувствительнее к неправде. Не яда они испугались, не химии злой. Они к духу времени прислушались, к тому, как воздух в домах изменился. Когда Союз, держава наша великая, казавшаяся вечной, по швам затрещала, когда всё вокруг ломаться да крошиться начало, когда люди в одночасье чужими друг другу стали, за заборами спрятались — вот тогда прусаки и не выдержали. Сердце у них, видать, нежнее нашего оказалось, не вынесло оно холода человеческого.

Те, что духом послабее были, от тоски первыми и преставились. Как и народишко наш в те лихие годы — не смогли развала вынести, не нашли себе места в новой, чужой и колючей жизни. А которые покрепче были, пожилистее — те от еды новой сгинули, утробой не приняли. Хлебушек-то нынче совсем не тот! Помните, как раньше? На закваске живой, душистый, с корочкой такой, что за версту аромат стоял, аж дух захватывало. А теперь что? Бумага пресная, клей да порошки белые. Нет в нём жизни, нет в нём силы земной.

Вот и вышло по-нашему, по-горькому: кто душой слаб — в небесные чертоги ушёл, а кто телом крепок — тот отравой этой новой подавился. И остались мы теперь одни-одинёшеньки в своих пустых квартирах, без усатых соседей своих. Без примет старых, без суеверий добрых, без той маленькой, но такой важной частицы жизни, что напоминала нам каждый божий день: всё в мире связано, всё течёт и всё за всё в ответе.

Теперь ни шороха за печью, ни тени быстрой в лунном свете. А в голове всё одно звучит, как эхо из пустого колодца: «Тараканы — к деньгам...» Да только где они, те деньги, на которые счастье купишь? Где та жизнь настоящая, полнокровная? Где тот дом, где всё по совести, по-старому, по-человечески было? Эх, прусаки родимые... Куда ж вы ушли, в какие края обетованные? Может, когда одумаемся мы, когда землю свою опять как мать любить начнём, когда тепло в души вернётся — так и вы воротитесь в наши избы? Спасибо вам, что были с нами, что терпели нас, непутёвых, столько долгих лет.