Разница в возрасте. Две случайности...

Осенний дождь лил, как из ведра уже третий час. Егор Григорьевич терпеливо стоял под козырьком магазина «Детская радость» и с тоской смотрел на потоки воды, превратившие улицу в мелководную реку. Зонт он, как всегда, забыл дома. В свои шестьдесят семь он оставался рассеянным в таких  мелочах, хотя в крупных вопросах жизни,  строительстве мостов, которым посвятил почти  сорок лет,  его ум оставался острым и точным, как лазерный уровень.

Дождь совсем  не собирался прекращаться...

Наоборот, небо над Москвой приобрело такой густой свинцовый оттенок, словно готовилось вылить на город все оставшиеся месячные запасы осенней воды. Егор поёжился в своем старом, но добротном пальто и прямо сейчас собрался нырнуть под холодные струи,  путь до метро был неблизкий, но и стоять на месте он как-то не привык,  как дверь магазина за его спиной широко открылась.

— Вы же промокнете до нитки, — сказал женский голос, в котором слышалась мягкая, почти детская забота. — Заходите, переждите хоть здесь! Кофеварка у нас есть хорошая!
Кофе попьёте, согреетесь!

Егор обернулся. На пороге стояла девушка лет тридцати, в простом сером свитере и тёмных джинсах, с рыжеватыми волосами...
Её лицо не было классически красивым,  немного широковатые скулы, лёгкая россыпь веснушек на переносице, полные губы без помады,  но в нём было что-то такое, отчего Егор задержал взгляд чуток дольше, чем обычно позволял себе смотреть на молодых незнакомок.

Самое удивительное заключалось в том, что, несмотря на скромную одежду, он сразу же отметил для себя: фигура у девушки была просто  превосходная! Тонкая талия, округлые бёдра, высокая грудь,  всё это отчётливо угадывалось  под мешковатым свитером. Сложена она была,  как античная статуя, которую создавал скульптор, знавший толк в женской красоте.

— Спасибо, — неожиданно для себя сказал Егор и шагнул через порог.

Магазин оказался маленьким, но уютным. Полки ломились от плюшевых мишек, заводных поездов, кукол в пышных платьях и тысяч мелких безделушек, которые так любят дети. В воздухе пахло пластиком, тканью и чем-то ещё,  может быть, ванильными цветными  свечами, стоявшими на прилавке?

— Я Нина, — представилась девушка, жестом приглашая его к стойке, где за стеклянной дверцей стояла кофеварка. — Вы, наверное, внуку подарок хотели купить? Или внучке?

— Ни того, ни другого, — усмехнулся Егор. — Я просто от дождя спрятался. И детей у меня нет...

Нина удивленно подняла брови, но ничего не сказала. Она ловко засыпала зёрна в кофемашину, и через пару минут в магазине запахло свежесваренным кофе.

— Тогда Вы просто мой гость, — она поставила перед ним крошечную чашку на блюдце и кивнула на кресло у окна. — Садитесь. Дождь, видимо,  надолго...

Егор сел, отхлебнул кофе,  крепкий, горьковатый, с лёгкой цитрусовой кислинкой,  и вдруг почувствовал, как напряжение последних дней отпускает его. На пенсии он жил уже семь лет и до сих пор не привык к этой странной свободе, когда время перестает быть деньгами и становится просто обычным временем.

— А Вы здесь работаете? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

— Хозяйка, — улыбнулась Нина. — Магазин этот мой. Небольшой, но на жизнь хватает. Игрушки,  это же радость. Я люблю дарить радость!

Она говорила спокойно, без наигранной восторженности, и Егор почему-то верил каждому её  слову. В её голосе была та редкая искренность, которую в Москве встретишь нечасто,  разве что в глухих деревнях или у людей, сохранивших душу с  нетронутой стрункой.

Дождь тем временем не утихал. Они пили кофе, и Нина рассказывала о своём магазине: о том, как три года назад открыла его на скопленные деньги, как сама ездит за товаром, как иногда приходят дети из соседней школы просто посмотреть на игрушки,  и она всегда разрешает им полчаса поиграть.

— Детям нужно тепло, — сказала она, и в её глазах мелькнула легкая тень. — Не всем везёт с домом...

Егор не стал ничего расспрашивать. Он уже понял: Нина из тех людей, которые знают о боли не понаслышке, но не ноют и не жалуются. Такие встречаются редко, и каждую такую встречу он привык ценить...

Кофе закончился, дождь превратился в мелкую изморось. Егор поднялся, поблагодарил и уже взялся за дверную ручку, когда Нина окликнула его:

— Егор Григорьевич? — он обернулся. — Вы же рассказали мне, что строите мосты! Я видела этот Ваш мост через Яузу. Красивый. Мы с подругой иногда там гуляем.

— Спасибо, — он чуть улыбнулся. — Приходите еще гулять...

И вышел под серое небо...

Он вернулся сюда через три дня...

Сам не знал  зачем... Может быть, за той самой игрушкой, о которой невольно задумался, племянник жены, с которой они развелись пятнадцать лет назад, прислал открытку: у него родился сын, двоюродный внук Егору. Или за кофе, который варила Нина? Или за разговором, тихим, неторопливым, без всяких  обязательств!
Он сам не знал зачем...

Колокольчик на двери звякнул, и Нина выглянула из-за стеллажа с мягкими игрушками.

— Егор Григорьевич! — в её голосе прозвучало искреннее удивление и, кажется, даже радость. — А я думала, Вы растворитесь, как дождь...

— Не растворился, — он слегка смутился собственной неловкости. — Мне нужна игрушка. Мальчику, полгода. Что посоветуете?

Нина вышла из-за стеллажа, и Егор снова отметил, как она двигается, плавно, с какой-то кошачьей грацией. Сегодня на ней была простая трикотажная юбка до колена и белая блузка, под которой угадывались мягкие округлости. Он поспешил отвести взгляд...

— Полгода,  это погремушки, безопасные прорезыватели, мягкие кубики, та-а-ак, — она прошла вдоль полки, ведя пальцами по коробкам. — Нуу,  я бы посоветовала вот это!

Она сняла с верхней полки коробку, и в этот момент потянулась как-то чуть сильнее,  блузка натянулась на груди, обрисовав чёткий, совершенный полумесяц. Егор почувствовал, как кровь прилила к лицу. Шестьдесят семь лет дураку, а туда же?

— Развивающий коврик? — он сделал вид, что внимательно изучает коробку.

— Там дуга с игрушками, музыкальный модуль, зеркальце безопасное. Мои племянники в восторге были. — Нина, кажется, ничего не заметила. — Хотя дороговато, конечно...

— Беру, — сказал Егор. — Деньги не проблема!

Нина упаковала покупку в пакет с фирменным логотипом,  утёнок в синем берете. Он расплатился картой и уже собрался уходить, но вдруг услышал её голос:

— А Вы не хотите кофе? Я угощаю! И я Вас хочу для этого пригласить ко мне домой, тут рядом! Не отказывайтесь!

Нина посмотрела на часы за прилавком,  была половина шестого...

— Магазин я закрываю в семь. Если подождёте полчаса, я закрою чуть  его  пораньше, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Только кофе пить будем в моём вкусе. Не из этой кофемашины, а из турки!

— Согласен, — вырвалось у него быстрее, чем он успел подумать.

Оставшиеся полчаса Егор бродил между стеллажами, разглядывая игрушки. Плюшевый кит с улыбкой до ушей. Заводной робот, который ходил и стрелял пластиковыми звездочками. Деревянный паровозик с вагончиками, выкрашенными в цвета радуги. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя так... легко. Как будто вместе с детскими игрушками в воздухе висело что-то забытое, тёплое, то, что у взрослых обычно атрофируется к тридцати годам.

— Всё, — Нина вышла из-за прилавка в лёгком пальто, держа в руках ключи и небольшую сумку. — Пошли. Я живу  совсем рядом, через двор...

Квартира Нины оказалась маленькой студией на первом этаже хрущевки. Но внутри было чисто и уютно: на подоконнике  герань, на стенах несколько акварелей с пейзажами, на полке  Библия и несколько книг в мягких обложках. Мебель простая, даже аскетичная, но повсюду ощущалась рука хозяйки: вязаная салфетка на журнальном столике, свеча в стеклянном подсвечнике, маленький плюшевый заяц, сидящий на диване.

— Раздевайтесь, проходите, — Нина сняла пальто и скрылась за крошечной кухонной перегородкой. — Кофе будет через пять минут!

Егор сел на диван, взял в руки зайца, погладил мягкое ухо.

— Это подарок племянницы, — сказала Нина, выглядывая из-за перегородки. — Она уехала в Германию учиться, а зайца мне  оставила. Говорит, чтобы я не грустила...

— Вы что, грустите?

— Иногда. — Она вернулась к плите, и через минуту кухню наполнил аромат настоящего, сваренного в турке кофе с кардамоном. — А Вы нет?

Егор задумался.
Вопрос был совсем простым, но в нём чувствовалась глубина, к которой он не привык в случайных знакомствах.

— Знаете, — сказал он медленно, — последние годы я чувствую себя мостом. Стою над водой, меня все пересекают, а я так и остаюсь на месте. Вижу чужие пути, но сам никуда не иду...
Странно как-то...

Нина принесла две крошечные чашечки на блюдцах, села в кресло напротив:

— Красиво сказано. Вы поэт!

— Инженер, — усмехнулся Егор. — Мы, инженеры, тоже иногда умеем складывать слова. Просто нам редко это  удаётся...

Они пили кофе, и Егор рассказывал о своей жизни: как строил мосты по всей стране,  от Калининграда до Владивостока, как развёлся, потому что работа была важнее семьи, как потом жалел, но было уже поздно. Нина слушала внимательно, не перебивая, иногда поправляя выбившуюся прядь волос, и Егор снова ловил себя на мысли, что смотрит на неё дольше, чем нужно.

В какой-то момент он заметил, что её блузка расстёгнута на верхнюю пуговицу, и в вырезе виднеется нежная ключица и начало плавного изгиба крепкой груди. Сердце кольнуло, и Егор отвёл глаза, сделав вид, что рассматривает книжную полку.

— А что Вы читаете? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Библию в основном, — просто ответила Нина. — Я же  протестантка!

Егор вскинул удивленно брови:

— Это же редкость для России!

— Может быть. Но для меня это не конфессия, не галстук на шею. Это... — она задумалась, подбирая слова, — способ быть честной. С собой и с другими. И вера, конечно!

— И во что же Вы верите? — спросил Егор с искренним интересом.

— В Бога, — улыбнулась Нина. — В Иисуса. В то, что любовь сильнее смерти. В то, что каждый человек,  ценность, независимо от того, сколько ему лет и что он сделал...

Последние слова прозвучали так, будто были адресованы лично ему. Егор снова смутился.

— Я то  христианин, — сказал он. — Но, честно говоря, не очень ревностный. Верю во что-то высшее. В разумную силу, которая всё это создала... Называйте, как хотите,  Бог, Творец, Природа. Для меня это одно и то же!

Нина кивнула, и в её глазах загорелся живой, заинтересованный свет.

— А Вы не хотите однажды прийти к нам в церковь? — спросила она. — Там хорошие люди. Очень разные. Молодые и старые, богатые и бедные. Но все стараются быть честными и помогать друг другу. Вы могли бы подружиться с ними...

Егор помолчал. Ему было шестьдесят семь, и за последние десять лет у него не появилось ни одного нового друга. Только старые коллеги, с которыми они иногда созванивались и обсуждали давление и свои ноющие суставы.

— Может быть, — сказал он. — Не обещаю, но подумаю...

Нина улыбнулась так тепло, что у него внутри что-то перевернулось.

Он ушел от неё в начале десятого. Осенний воздух был чистым и холодным, как первый лед. Егор шёл к метро и думал о её рыжеватых волосах, о веснушках на переносице, о ключице в вырезе блузки,  и ругал себя за то, что думает об этом...

Он стал заходить в магазин «Детская радость» два-три раза в неделю. Сначала  с поводом: то книжка с картинками для того же двоюродного внука, то деревянная машинка, то пазл «для развития». Потом поводы исчезли, и Егор просто так уже  заходил. Здоровался. Пил с нею кофе. Разговаривали много...

Нина, кажется, и не возражала. Более того,  в её глазах появлялся тот самый тёплый свет, который Егор видел в первый вечер у неё дома.

Они говорили обо всём. О книгах,  Нина любила старую английскую прозу, Егор  научную фантастику.
О музыке тоже подробно разговаривали, она слушала христианские гимны и джаз, он  классику и иногда рок. О жизни, смерти, смыслах, страхах и надеждах...
В общем, о многом и разном...

— Я боюсь не смерти, — сказал однажды Егор. — Я боюсь, что никому не был нужен всё это время... И буду не нужен...

— Это не так, — тихо ответила Нина. — Ваши мосты нужны тысячам людей каждый день!

— Мосты, не люди...

Нина положила ладонь на его руку,  легко, едва касаясь. Егор почувствовал тепло её пальцев через рукав свитера и немного замер...

— Вы нужны, — сказала она. — Тем, кто Вас знает. И тем, кто еще узнает...

Она убрала руку, но отпечаток её  тепла остался.

В тот вечер Егор вернулся домой и долго сидел в кресле, глядя в тёмное окно. Дом был большим,  трёхкомнатная квартира в сталинском доме, доставшаяся от родителей. Половина комнат пустовала. Кухня пропахла одиночеством и вчерашним супом...

«Шестьдесят семь мне, — думал он. — Ей, наверное, тридцать с небольшим?
Разница,  целая жизнь!
Что я могу ей дать? Больные свои суставы и рассказы о построенных мостах?»

Но сердце его,  глупое, старое, изношенное сердце,  билось как-то чаще, когда он думал о ней.

Он перестал ругать себя. Просто принял это,  как факт: ему нравится эта женщина! Нравится и точка!
Нравится, как она смеётся, запрокидывая голову. Как поправляет волосы. Как, задумавшись, кусает нижнюю губу...

Он не позволит себе ничего большего. Разница в возрасте,  это не просто цифры. Это разные миры! Разные этапы. Он не имеет на это никакого права!

Но он продолжал приходить...

— Завтра воскресенье, — сказала Нина, когда Егор допивал уже вторую чашку кофе (он принес сам  зёрна из «Старбакса», которыми хотел её удивить). — У нас служение в десять утра. Если хотите, приходите. Я познакомлю Вас с ребятами...

Егор отставил чашку. На часах было без пяти семь, магазин скоро закрывался, и они оставались вдвоем в сумерках, когда с улицы уже почти не проникало света.

— Я подумаю, — сказал он, как в прошлый раз.

— Вы всегда так говорите, — улыбнулась Нина, и в её улыбке была мягкая, добрая насмешка. — А потом и не приходите...

— Боитесь, что я не приду?

— Боюсь, что Вы этого боитесь!

Егор посмотрел на неё. В полутьме её лицо казалось моложе, почти девичьим, но глаза... глаза были совсем взрослыми. В них читалась спокойная, тихая мудрость, которая бывает у людей, прошедших через боль и совсем не ожесточившихся...

— Не то чтобы боюсь, — сказал он медленно. — Просто я не очень верующий. Как я уже сказал,  верю во что-то высшее, но все эти ритуалы... Чувствую себя совсем чужим!

— У нас нет строгих ритуалов, — ответила Нина. — Мы поём песни, читаем Библию, молимся. Иногда пастор говорит проповедь. Всё очень просто. И тихо. И никто не заставляет верить или делать то, чего Вы не хотите...

— Почему для Вас это так важно? — спросил Егор. — Чтобы я пришел?

Нина замолчала. Долго смотрела в окно, где за стеклом проплывали огни вечерней Москвы. Когда она снова повернулась к нему, в её глазах стояли слезы,  не пролитые, а только, только  подступившие...

— Потому что я вижу в Вас родственную душу, — сказала она тихо. — И потому что и мои друзья,  они хорошие. Честные. Настоящие. Я хочу, чтобы у Вас были такие же люди. Чтобы Вы не были одиноки!

Егор почувствовал, как что-то сжалось в груди. Она сказала «родственную душу». Не «друга», не «приятеля», не «старшего товарища». Родственную душу!

— Хорошо, — сказал он. — Я приду!

Улыбка, которой Нина наградила его в ответ, стоила сейчас для него всех мостов, которые он построил за свою жизнь...

Церковь оказалась в подвальном помещении бывшего Дома культуры. Обычный подвал: низкие потолки, трубы отопления, покрашенные серебрянкой, пластиковые стулья, расставленные рядами. Но всё было чисто, на стенах висели детские рисунки с библейскими сюжетами, а в углу стоял небольшой барабан и несколько гитар.

Нина встретила его у входа, сияющая. На ней было платье,  впервые Егор видел её в платье. Скромное, тёмно-синее, с длинным рукавом и воротником-стойкой, но оно облегало фигуру так, что у Егора несколько раз  перехватывло дыхание. Ткань скользила по изгибам бёдер, сильно подчеркивала талию, и когда Нина повернулась, он увидел, как платье плотно обтягивает ее  ягодицы,  круглые, упругие, совершенной формы...

Он одёрнул себя мысленно:

— Только не это! Не здесь!

— Проходите, — Нина взяла его за руку и провела к среднему ряду. — Садитесь, я буду  рядом...

Людей было человек тридцать, от студентов до пенсионеров. Все улыбались ему, здоровались за руку, представлялись. Егор старался запомнить имена, но в голове осталось только «Андрей», «Света» и «пастор Михаил»,  мужчина лет пятидесяти с добрыми, усталыми глазами.

Служение началось с песен. Кто-то играл на гитаре, кто-то пел громко, кто-то тихо. Нина пела рядом с Егором, и её голос,  чистый, высокий,  вплетался в общий хор. Иногда она закрывала глаза, и тогда Егор украдкой рассматривал её профиль: тонкая шея, нежная линия подбородка, тёмные ресницы на щёках...

В какой-то момент пастор Михаил попросил всех сесть и начал говорить. О прощении. О том, как трудно прощать себя. О том, что Бог не требует от нас совершенства, только честности.

— Вы можете притворяться перед людьми, — сказал Михаил, обводя взглядом зал. — Вы можете притворяться перед самими собой. Но перед Богом притворство не работает. Он видит вас настоящих. И всё равно любит вас всех...

Егор почувчаствовал, как комок подступил к горлу. Он вспомнил жену, которую бросил ради работы. Вспомнил, как она плакала, собирая чемоданы. Вспомнил, как не поехал на похороны матери, потому что был тогда на важной стройке.

Когда служение закончилось, Нина предложила остаться на чай.

— Познакомитесь поближе, — сказала она.

Егор согласился. Они пили чай с печеньем, и к нему подходили люди. Говорили о погоде, о работе, о том, как важно найти единомышленников. Егор чувствовал себя неловко, но не чужим. Это было странное ощущение,  словно он пришёл в гости к старым друзьям, которых никогда раньше не видел.

— Ну, и как Вам? — спросила Нина, когда они вышли на улицу. Был уже день, холодный, но солнечный.

— Странно было, — честно ответил Егор. — Но хорошо! Как будто я попал в другой мир, где люди не играют театральные  роли.

— Так и есть, — кивнула Нина. — Мы стараемся не играть. Иногда получается, иногда нет...

Они шли по заснеженной улице, и Нина вдруг поскользнулась. Егор автоматически подхватил её под локоть, придержал. Она оказалась совсем близко,  он чувствовал тепло её тела, запах. На секунду их взгляды встретились, и Егор увидел в её глазах что-то, отчего сердце забилось,  как сумасшедшее.

— Спасибо, — тихо сказала Нина и опустила глаза.

Он отпустил её локоть, но расстояние между ними осталось меньше прежнего...

Через неделю Нина позвала его в гости просто так. Без всякого повода. Без приглашения в церковь.
Просто сказала:

— «Приходите вечером, я испеку пирог и заварю чай».

Егор пришёл. Принес бутылку хорошего красного вина, хотя знал, что Нина почти не пьет. Она поставила вино на полку,  «для гостей»,  и налила обоим чаю с бергамотом.

Пирог оказался яблочным, с корицей, тающим во рту. Они ели, сидя на диване, и смотрели какой-то старый черно-белый фильм по телевизору. Фильм шёл фоном, потому что говорить им  хотелось больше...

— Вы так и не рассказали, почему не замужем, — сказал Егор. Вопрос был рискованный, но вечер располагал к откровенности.

Нина откусила кусочек пирога, прожевала, вытерла губы салфеткой.

— Был один мужчина, — сказала она тихо. — Года четыре назад. Мы даже обручились. Но он оказался... не тем, кем казался...

— В каком смысле?

— Он был из нашей церкви. Казался таким верующим, таким добрым. А потом я узнала, что у него вторая семья в другом городе. И ребёнок...

Егор помолчал. Он слышал много подобных историй, но каждый раз они звучали,  как пощёчина.

— Больно было?

— Очень. — Нина смотрела в чашку, на тёмную поверхность чая. — Я думала, что больше никогда никому не поверю. А потом поняла: если я перестану верить людям из-за одного подлеца, то позволю ему победить. А я не хочу, чтобы подлецы побеждали!

Егор протянул руку и накрыл её ладонь своей. Ладонь у Нины была маленькой, тёплой, с чуть шершавой кожей,  от коробок с игрушками, наверное. Она не убрала руку.

— Вы сильная, — сказал Егор.

— Нет, — покачала головой Нина. — Просто верующая. Это не одно и то же. Вера,  это когда ты  слаб, а Бог дает тебе  силы...

— И он дал?

— Дал...

Они сидели так несколько минут, молча, держась за руки. На экране шло кино, за окном темнело, и в комнате было уютно и тихо.

— А Вы? — спросила Нина. — Почему не женились снова?

— Работа, — горько усмехнулся Егор. — Сначала думал, что ещё  успею. Потом, уже  поздно. А теперь... какой из меня муж? Мне шестьдесят семь! У меня артрит, давление и привычка засыпать под телевизор!

— Это не мешает быть хорошим человеком, — тихо сказала Нина.

— Хорошим человеком,  может быть. А мужем  вряд ли...

Нина подняла на него глаза. В них было что-то, от чего у Егора пережало дыхание,  нежность, жалость, или тепло? Или что-то ещё  большее?

— Егор Григорьевич, — сказала она, — Вы не дайте себе состариться раньше времени. Сердце ведь не смотрит на паспорт!

Она убрала руку, но сделала это мягко, почти нехотя, словно ей не хотелось прерывать этот контакт.

Фильм закончился. Егор собрался уходить, но Нина вдруг сказала:

— Останьтесь... Поздно уже идти.
Я постелю Вам на диване... Снегопад обещают сильный, а метро ведь далеко!

Егор колебался всего  секунду. Потом кивнул согласно...

Нина принесла чистое белье, пахнущее лавандой, и пушистое одеяло. Пока она стелила, Егор стоял у окна и смотрел, как первые крупные снежинки падают на подоконник.

— Я боюсь очень, — сказал он вдруг.

— Чего? — тихо спросила Нина, выпрямляясь.

— Боюсь, что я влюблюсь в Вас!

Слова эти  вырвались сами, без всякого  спроса. Егор почувствовал, как краска заливает его  щёки,  в шестьдесят семь лет, Господи! — и уже пожалел, что сказал это...

Нина подошла поближе. Встала напротив, между ними было не больше вытянутой руки.

— А если я скажу, что не против? — спросила она шёпотом.

Сердце Егора пропустило целый удар. Он смотрел в её лицо,  веснушки, полные губы, влажные глаза и не верил этому...

— Нина, — сказал он хрипло. — Ты вдвое младше меня. У тебя вся жизнь впереди. А я...

— А Вы  человек, который строит мосты, — перебила она. — Который умеет слушать! Который пришёл в мою церковь, хотя ему было страшно. Который приносит мне хороший кофе и не смотрит на часы. Разве этого мало?

Егор молчал. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент...

Нина сделала последний шаг,  и прижалась к нему. Обняла, положив голову ему на плечо. Егор чувствовал тепло её тела через тонкую кофту, чувствовал, как её грудь прижата к его груди, как её руки обхватили его талию.

Он медленно, словно боясь раздавить что-то хрупкое, обнял её в ответ.

— Останься, — повторила она в его ухо. — Просто побудь рядом со мной. Пожалуйста!

Они стояли так долго. Снегопад за окном усилился, укрывая Москву белым одеялом...
И было очень тихо...
Они еще много говорили и допоздна...

Егор долго потом не мог заснуть, мысли не давали ему покоя...

Утро началось с того, что Егор проснулся от запаха кофе.
Он лежал на диване, укрытый лавандовым одеялом, и не сразу понял, где находится. Потом вспомнил, вчерашний вечер, объятия, слова. Сердце сжалось от нежности и страха одновременно.

На кухне гремела посудой Нина. Егор поднялся, накинул свитер,  диван был удобным, но спиной он чувствовал каждую пружину, и пошёл на запах.

Нина стояла у плиты в длинной футболке, доходившей до середины бедра. Футболка была старой, выцветшей, с надписью «I love Jesus» на английском. Под ней угадывались очертания стройного тела и ничего больше. Егор отвёл глаза, но в голове уже застряла картинка: её длинные ноги, босые ступни на холодном полу, волосы, рассыпавшиеся по плечам.

— Доброе утро, — сказала Нина, оборачиваясь, и улыбнулась той самой улыбкой,  открытой, солнечной. — Кофе будет через минуту!

— Доброе, — голос у Егора даже как-то подсел. Он сел на табурет, стараясь не смотреть на её ноги. — Выспалась?

— Отлично. А Вы?

— Хорошо, — соврал он. На самом деле он почти не спал — ворочался, думал, вспоминал каждое её слово, каждое тёплое  прикосновение.

Они позавтракали в тишине,  каша, тосты, мёд. Нина пила кофе маленькими глотками, и Егор смотрел, как её пальцы обхватывают кружку, как она облизывает верхнюю губу, если капля мёда остаётся на ней.

— Егор Григорьевич, — сказала она, когда они закончили. — О вчерашнем... Вы не думайте, что я навязываюсь к Вам...

— Я и не думаю...

— Просто... я давно не чувствовала себя в безопасности с мужчиной. А с Вами чувствую. Вы спокойный. Надёжный. Как Ваш мост!

Он усмехнулся:

— Мосты иногда рушатся!

— Этот  нет, — твёрдо сказала Нина. — Я так вижу...

Егор хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого он спросил:

— Сегодня же  воскресенье. Ты идёшь в церковь?

— Да. А Вы?

— С тобой пойду!

Она мило просияла...

В церкви в этот раз было многолюднее,  человек пятьдесят. Пастор Михаил опять  говорил о любви. О том, что настоящая любовь не ищет выгоды, не гордится, не превозносится. О том, что возраст, статус, прошлое,  не преграда, если любовь от Бога...

Нина сидела рядом, их плечи почти касались. Егор чувствовал тепло её руки на подлокотнике, и раз за разом ловил себя на том, что смотрит не на пастора, а на её профиль.

После служения к ним подошла женщина лет сорока, тоже из общины,  Света...

— Нина, а это кто с тобой? — спросила она с доброжелательным любопытством.

— Егор, друг, — представила Нина. — Егор, это Света, мы вместе в малой группе...

— Приятно познакомиться, — Света протянула руку. Егор пожал,  ладонь была сухой и тёплой. — Вы в первый раз?

— Второй...

— И как впечатления?

— Странно немного, — честно сказал Егор. — Но мне нравится. Люди здесь не притворяются!

Света рассмеялась:

— Это точно. У нас строго,  если кто начнет притворяться, его быстро раскусят. Будете ходить почаще, привыкнете!

Потом опять  был чай, разговоры, новые лица. Кто-то спросил Егора, чем он занимается. Он рассказал о мостах и увидел, как загорелись глаза у молодого парня Андрея, который оказался студентом-строителем.

— Вы тот самый Егор Григорьевич? — почти благоговейно спросил Андрей. — Чей мост через Яузу получил премию?

— Тот самый, — смутился Егор.

— Это же легендарный мост! Нам на лекциях о нём рассказывали. Как Вы рассчитали пролёты с учётом динамических нагрузок,  это же гениально!

Егор почувствовал, что краснеет. Сорок лет работы, десятки мостов, но такая похвала всегда заставала его врасплох.

— Спасибо, — сказал он. — Приходите как-нибудь, посмотрите  чертежи и все расчёты!

Андрей был в восторге...

Когда они вышли из церкви, Нина взяла его под руку. Просто так. Естественно. Как будто всегда так делала.

— Видишь? — сказала она. — Ты им нужен. Не только мне!

Егор шёл молча, обдумывая. Люди в церкви действительно были другими,  не наигранно-святыми, не ханжами, а живыми, со своими проблемами и радостями. Они не лезли в душу, но были открыты. Они не осуждали, но и не потакали слабостям.

— Может быть, ты и  права, — сказал он наконец.

— Я всегда права, — улыбнулась Нина. — Это первое, что тебе нужно усвоить!

Он рассмеялся  впервые за долгое время по-настоящему, от души...

Время шло...
Егор и Нина виделись почти каждый день. Он заходил в магазин, помогал с тяжёлыми коробками, игрушек привозили много, таскать приходилось самому. Она готовила ужин, он мыл посуду. Иногда они смотрели кино, иногда молчали, иногда спорили о вере.

— Почему ты веришь в Бога, которого не видишь? — спросил её  однажды Егор. Они сидели на диване, за окном снова шел снег.

— А ты веришь в любовь, которую не видишь? — ответила Нина вопросом на вопрос.

— Любовь видно по поступкам!

— Вот и Бога видно по поступкам. По тому, как мир устроен. По тому, как люди меняются, когда начинают верить!

— Или сходят с ума, — возразил Егор.

— Или сходят с ума, — согласилась Нина. — Но это уже не Бог виноват, а люди! Оружием можно убить, а можно защитить. Всё зависит от рук!

Егор молчал. Ему нравилось с ней спорить,  не потому, что он хотел победить, а потому, что каждое её слово заставляло его  думать.

В какой-то момент их разговор прервался сам собой. Они смотрели друг на друга,  и тишина между ними стала густой, почти осязаемой.

Нина положила руку ему на колено.

— Ты до сих пор боишься, — сказала она не вопросом, а с какими-то утверждением.

— Да, — ответил Егор. — Боюсь сделать больно! Тебе или себе...

— А если не делать ничего,  это не больно? Наверное, еще больнее выйдет?

Он не знал, что ответить. Она была права,  избегание тоже причиняет боль. Он знал это по себе: годы, проведённые в одиночестве, оставили шрамы, которые не зажили до конца до сих пор...

Нина придвинулась поближе. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его лица. Он видел каждую веснушку, каждую ресницу, крошечную родинку над верхней губой.

— Можно тебя поцеловать? — спросила она шепотом.

У Егора мигом пересохло во рту. Он кивнул, потому что слова его  закончились...

Нина поцеловала его. Мягко, нежно, чуть касаясь губами. Как будто сначала пробуя на вкус. Как будто спрашивая разрешения у него...

Егор закрыл глаза. Её губы были тёплыми, сладкими,  от чая, который она пила. Он чувствовал её дыхание на своей щеке, тепло...

Поцелуй длился несколько секунд,  или целую вечность? Когда Нина отстранилась, в её глазах стояли слезы.

— Что ты? — испугался Егор.

— Я боялась, что ты оттолкнёшь меня, — прошептала она. — Что скажешь, тоже  старая уже, не нужна я никому. А ты...

— Ты красивая, — вырвалось у него. — Очень. И совсем не старая, ты молодая совсем. Это я очень старый!
Ты... а ты самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни!

Нина улыбнулась сквозь слезы и снова поцеловала его,  уже смелее. Егор осторожно обнял её, провел ладонями по тёплой спине, чувствуя под тканью платья все изгибы её тела. Она выгнулась навстречу, и он ощутил, как её грудь прижалась к его груди,  мягко, но упруго, и у него  сердце забилось где-то в горле.

— Егор, — прошептала она, отрываясь от его губ. — Я не тороплю тебя. Я просто... я так давно мечтала, чтобы меня обнимали. Не для постели! Просто так! Просто,  чтобы чувствовать человека!

— Я всё понимаю, — сказал он хрипло. — Я тоже об этом мечтал!

Они сидели обнявшись, и Егор нежно  гладил её волосы.  Голова Нины лежала у него на плече, и он чувствовал, как бьется её сердце,  часто-часто, как у птички...

В какой-то момент Нина подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Можно я скажу тебе кое-что? — спросила она.

— Говори...

— Я люблю тебя!

Слова её повисли в воздухе. Егор не знал даже, что ответить. Внутри всё сжалось и разжалось одновременно, как мощная пружина.

— Нина...

— Не надо ничего говорить, — перебила она. — Просто знай об этом!

Она ещё раз поцеловала его в щеку и встала:

— Пойду чай поставлю. А ты подумай!

Егор остался сидеть на диване, глядя, как она уходит на кухню. Её бедра покачивались при ходьбе, платье обтягивало ягодицы, и он снова почувствовал тот самый запретный жар, который пытался в себе подавить.

«Что я делаю? — подумал он. — Мне шестьдесят семь, ей всего-то тридцать два. Я мог бы быть её отцом. Да что там,  дедушкой!».

Но сердце его,  непослушное, старое сердце сейчас  говорило другое.

Оно говорило ему:

— «Послушай её, она же этого сама хочет!».

Неделю спустя,  Егор пришёл к Нине вечером с тяжёлым сердцем. Всё это время он много  думал, о них, о разнице в возрасте, о будущем. Решил для себя, что должен быть честным до конца! Не потому, что хотел уйти, а потому, что уважал её слишком сильно, чтобы врать ей  или чего-то недоговаривать...

Они сидели на кухне. Нина пекла печенье, на всю общину, к воскресному чаепитию. Её руки в муке месили тесто, и Егор смотрел на эти руки, на сильные пальцы, на запястья, такие тонкие, что казалось,  хрупче не бывает.

— Нина, — начал он. — Нам нужно поговорить!

Она замерла, потом продолжила месить:

— Я слушаю...

— Я старше тебя на тридцать пять лет, — сказал Егор. — У меня нет никаких иллюзий. Через десять лет мне будет семьдесят семь, а тебе всего  сорок два. Я буду стариком! Возможно, даже больным. Возможно, совсем немощным. А ты будешь в самом расцвете!

Нина отложила тесто. Вытерла руки о полотенце. Повернулась к нему:

— И что ты хочешь этим мне сказать?

— Что я не имею права тебя связывать. Что ты заслуживаешь мужчину своего возраста! С которым можно родить детей, построить дом, путешествовать, жить!

— А если я не хочу детей? — спросила Нина спокойно.

Егор даже растерялся:

— Что?

— Если я не хочу детей, — повторила она. — Я долго думала об этом. Много лет думала. Я не чувствую в себе сейчас никакого  материнства. Не в том смысле, что ненавижу детей,  я люблю их, поэтому и работаю с игрушками. Но я их уже не хочу. Не хочу рожать, не хочу воспитывать, не хочу нести этот крест. Это не моё! Да и одной...

— Но...

— А путешествовать я могу и с тобой, — продолжила Нина. — Пока ты здоров. А когда состаришься,  я буду за тобой ухаживать. Как ты думаешь, почему я работала в хосписе волонтером три года?

Егор молчал. Он даже не знал, что она работала в хосписе.

— Я не боюсь старости, Егор, — сказала Нина. — И не боюсь болезней. Я боюсь лжи! Боюсь, когда люди притворяются, что чувствуют одно, а на самом деле   другое. Ты не притворяешься! Поэтому я тебя и люблю!

Он почувствовал, как его  глаза сильно  защипало. В шестьдесят семь лет он стоял на кухне у женщины, которая была вдвое младше его, и сейчас плакал, как мальчишка!

— Я тоже тебя люблю, — сказал он наконец. — И это самое страшное, что со мной случилось за последние двадцать лет!

— Почему страшное?

— Потому что я могу тебя потерять!

Нина подошла, обняла его, прижалась всем телом.

— Не потеряешь, — прошептала она. — Я никуда не уйду. Обещаю!

Они стояли так, и Егор чувствовал, как её пальцы гладят его спину, как её дыхание согревает шею. Потом она подняла голову и поцеловала его,  не нежно, как в прошлый раз, а крепко, почти что  требовательно...

Егор ответил на этот поцелуй. Впервые он позволил себе не думать о возрасте, не думать о «правильности», не думать о том, что скажут люди. Он просто целовал её  мягкие губы, пил  её дыхание,  и чувствовал, как внутри разгорается огонь, который он считал погасшим навсегда.

— Егор, — прошептала ему Нина между поцелуями. — Я тебя не тороплю. Но я хочу, чтобы ты знал: когда ты будешь готов... я буду рядом с тобой, я подожду!

— Я готов, — сказал он, и сам удивился своим словам. — Я просто боюсь немного...

— Чего?

— Что не смогу. Что разочарую тебя...

Нина отстранилась, посмотрела на него с мягкой, доброй улыбкой.

— Ты не можешь меня разочаровать, — сказала она. — Потому что для меня важно не то, что ты можешь или не можешь. А то, кто ты есть для меня...

Она взяла его за руку и повела в комнату.

В комнате горел только ночник, маленький светильник в виде луны, который Нина взяла  в своем же магазине. Полумягкий свет падал на кровать, застеленную светлым покрывалом, на подушки, на книгу, лежащую на тумбочке.

Нина повернулась к Егору, взяла его за плечи...

— Ты уверен в себе? — спросила она.

— Нет, — честно ответил он. — Но хочу быть уверенным...

— Этого мне вполне достаточно!

Она начала расстегивать его рубашку. Пальцы у неё были спокойные, уверенные в движениях, хотя Егор чувствовал,  она тоже очень волнуется. Волнение её  выдавало легкое дрожание рук и учащённое дыхание...

Когда рубашка упала на пол, Нина провела ладонями по его груди. Егор замер,  он стеснялся своего тела. Кожа обвисла, на животе выступал мягкий валик, грудь была не такой, как у молодых. Но Нина гладила его так, словно он был скульптурой, шедевром, произведением искусства.

— Ты красивый, — сказала она. — По-своему. Мужская красота — она же не в мышцах. Она в глазах, в руках, в том, как ты смотришь на меня!

Она подняла голову, и Егор наклонился поцеловать её. Теперь поцелуй был почти жадным. Он почувствовал вкус её губ, запах кожи, тепло её тела через тонкую кофту.

— Раздень меня сам, — попросила Нина шёпотом.

Егор послушался... Он стянул с неё кофту и замер. Под ней оказался простой хлопковый бюстгальтер бежевого цвета, но грудь, которую он поддерживал, была совершенной: высокая, упругая, с тёмными сосками, угадывавшимися сквозь тонкую ткань.

У него опять перехватило дыхание.

— Ты... — начал он и не смог даже  закончить.

Нина улыбнулась, расстегнула бюстгальтер сама, и грудь её  освободилась,  мягкая, тяжёлая, с розоватыми сосками, которые сразу затвердели от прохладного воздуха...

— Тебе нравится? — спросила она тихо.

— Больше даже, чем нравится, — выдохнул шумно Егор.

Он протянул руку, коснулся,  сначала осторожно, кончиками пальцев, потом смелее, всей ладонью. Кожа её была шелковистой, тёплой, под пальцами чувствовалось, как бьется сердце. Сосок втянулся от прикосновения, и Нина тихо охнула...

— Егор...

Он наклонился и поцеловал её грудь,  сначала одну, потом другую. Она пахла мылом и молоком, хотя Егор знал, что молока у неё нет,  просто был сейчас такой запах, чистый, детский, волнующий...

Нина запустила пальцы в его волосы, седые, редкие, и застонала, тихо, сдавленно, как будто боялась, что кто-то услышит.

— Ложись, — сказала она. — Я хочу почувствовать тебя всего!

Они легли на кровать. Нина сняла с себя остатки одежды,  джинсы, трусики,  и Егор увидел её всю. Она была прекрасна: стройные ноги, плоский живот, тёмный треугольник внизу, округлые и крепкие бёдра. Ни одного лишнего изгиба, ни одного несовершенства!

«Как это возможно? — подумал он. — Как такая женщина может хотеть меня, старого, больного, немощного?»

Но Нина не смотрела на него,  как на старого. Она смотрела,  как на мужчину...

— Иди ко мне, — позвала она, раскрывая объятия.

Егор лег рядом, прижался к ней. Кожа к коже, тепло к теплу. Она обвила его ногами, притянула ближе, и он почувствовал, как её бедра прижимаются к его бедрам, как её живот касается его живота.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — И хочу тебя. Пожалуйста, не думай ни о чём.

Он целовал её шею, ключицы, плечи. Она выгибалась, прижималась, гладила его спину. Её пальцы скользили по его позвонкам, по пояснице, и  ниже...

— Нина, — простонал он. — Я не знаю, смогу ли...

— Тш-ш-ш, — она приложила палец к его губам. — Не говори ничего. Просто чувствуй себя и меня...

Это был апокалипсис для Егора...
Он так боялся, что не сможет ничего сделать, что ничего не получится, что даже не понял, что Нина уже стонет от нахлынувшего наслаждения и у него всё получилось!
Как его сердце не остановилось от таких эмоций, он совсем  не понял...

Нина смотрела ему в глаза, и в её взгляде сейчас было столько нежности, столько доверия, что он поверил в это чудо...

Он упал рядом, тяжело дыша. Нина повернулась к нему, прижалась, положила голову на грудь.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, как давно я этого ждала!

— Я догадываюсь, — хрипло ответил Егор. — Я тоже этого очень ждал. Хотя не знал, что жду  и хочу так сильно...

Она поцеловала его в шею, в уголок губ, в закрытые веки.

— А теперь спи, — сказала она. — Я буду здесь. Я никуда не уйду от тебя...

Егор закрыл глаза и почувствовал, как проваливается в глубокий, спокойный сон,  впервые за многие годы без сновидений о мостах, одиночестве и несделанных звонках...

Эпилог...
Три месяца спустя...

Они стояли в маленькой церкви в подвале бывшего Дома культуры. Вокруг были те же пластиковые стулья, те же трубы, покрашенные серебрянкой, тот же барабан в углу. Но сегодня всё светилось по-другому...

Пастор Михаил улыбался.

— Дорогие друзья, — сказал он. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз Егора и Нины. Не перед государством,  они ещё сходят в ЗАГС,  а перед Богом и перед нами, их общиной!

Нина держала Егора за руку. На ней было то самое тёмно-синее платье, в котором она пришла в церковь в первое воскресенье. Егор  в пиджаке, который надевал только на защиты диссертаций и юбилеи.

— Нина, — сказал Михаил, — ты обещаешь любить Егора, уважать его, заботиться о нём в болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит вас?

— Обещаю, — сказала Нина твёрдо.

— Егор, ты обещаешь любить Нину, уважать её, заботиться о ней в болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит вас?

Егор посмотрел на женщину, стоящую рядом. Её рыжеватые волосы, веснушки, полные губы. Её глаза, в которых отражался весь свет маленькой подвальной церкви.

— Обещаю, — сказал он.

Община захлопала. Андрей, студент-строитель, заиграл на гитаре что-то радостное. Света вытирала слезы...

Нина повернулась к Егору, взяла его лицо в ладони.

— Я же говорила тебе, — прошептала она. — Я всегда была права!

— В этом ты была права, — улыбнулся Егор и поцеловал её.

Сквозь маленькое подвальное окно пробивался весенний свет. Где-то наверху, над их головами, таял последний снег, и скоро должны были зацвести деревья.

Егор думал о мостах. О том, что всю жизнь соединял берега, но только сейчас понял: самый главный мост, который он построил, соединил теперь их два сердца!

И этот мост был самым красивым из всех,  в его такой долгой и трудной жизни...