Заготовка 8

ИИ спор о Герой нашего времени 8
Воловой Геннадий
ДАЮ МИНИМУМ ИНФОРМАЦИИ, ХОЧУ ЧТОБЫ ИИ САМ НАШЕЛ И ОТВЕТИЛ НА ВОПРОСЫ, И ОН НАХОДИТ И БЛЕСТЯЩЕ ОТВЕЧАЕТ

ГВ
Давай поговорим о методе, который использовал Лермонтов для написания своего романа. Ты знаешь, что Лермонтов возил с собой учебник математики. Зачем он это делал?.. Может ли быть связь этого учебника литературный метод, который применяет писатель в своем романе. Как ты думаешь?

ИИ
Это очень интересная гипотеза, и она не лишена оснований, хотя здесь важно отделять факт от интерпретации. Факт состоит в том, что Лермонтов действительно интересовался математикой и возил с собой математические книги. Современники отмечали его способности к точным наукам. Он любил шахматы, хорошо рисовал, обладал аналитическим складом ума.
Но прямого свидетельства: «Я изучаю математику, чтобы писать романы по математическому методу» у нас нет.

Однако если посмотреть на устройство «Героя нашего времени», ваша мысль начинает выглядеть весьма заманчиво. Лермонтов как «математик человеческой души»
В предисловии к роману Лермонтов пишет, что Печорин — «портрет, составленный из пороков всего нашего поколения».
Обратите внимание на слово «составленный». Это почти научная формулировка.

Не «вдохновенно изображённый».
Не «романтически воспетый».
А именно составленный.
Как будто автор берёт отдельные элементы и строит модель.

Метод мысленного эксперимента Посмотрите, как устроена «Бэла». Лермонтов словно ставит задачу: Что произойдёт, если умный, разочарованный русский офицер встретит гордую горянку?
Дальше он наблюдает результат.

Потом новая задача: Что произойдёт, если тот же человек столкнётся с контрабандистами?
(«Тамань»)

Потом ещё одна: Что произойдёт, если он встретит женщину, которая когда-то его любила? («Княжна Мери»)

Потом:
Что произойдёт, если он встретит человека, который станет его нравственным двойником? («Фаталист»)

Это очень похоже не на традиционный роман, а на серию опытов над одним характером. Почему Печорин напоминает неизвестную величину. Иногда мне кажется, что Лермонтов работает почти как алгебраист.

Он задаёт неизвестное:
X = Печорин.
Затем помещает X в различные условия.
И смотрит, какие свойства проявятся.
Бэла — один набор условий.
Максим Максимыч — другой.
Вера — третий.
Грушницкий — четвёртый.
Вулич — пятый.

В результате читатель постепенно вычисляет значение этого X.
Интересно, что мы сами с вами фактически пользовались таким методом.

Мы не спрашивали:
«Хороший Казбич или плохой?»
Мы смотрели на него в разных ситуациях:

разговор с Азаматом;
отказ обменять Карагёза;
реакция на нападение;
отношение к слову чести;
месть за коня.

То есть мы исследовали характер через систему испытаний. Именно так действует Лермонтов. Максим Максимыч как контрпример Любопытно, что и Максим Максимыч устроен по тому же принципу. На первом чтении он кажется идеальным человеком. Но потом Лермонтов помещает его в разные нравственные ситуации.

Например, в ту сцену свадьбы, которую мы подробно обсуждали.
И оказывается, что характер сложнее первоначального впечатления.
Как будто автор проверяет свою гипотезу.

Зачем тогда математика? Я бы сформулировал осторожно. Не думаю, что учебник математики дал Лермонтову сюжет романа. Но вполне возможно, что любовь к математике укрепила в нём привычку:

искать закономерности;
анализировать характеры;
строить модели;
проверять человека в различных условиях;
выводить общие законы из отдельных случаев.

В этом смысле «Герой нашего времени» действительно можно назвать почти научным исследованием души.

Недаром многие исследователи считают Лермонтова предшественником психологического романа. И вот тут возникает неожиданная мысль, связанная с нашей многодневной дискуссией о Казбиче.

Когда мы спорили, о чём задумался Казбич после предложения Азамата, мы всё время пытались восстановить ход его внутреннего рассуждения. То есть действовали почти как математики, восстанавливающие неизвестное решение по известным данным.

Мне кажется, Лермонтов именно этого и добивается. Он не даёт готовых ответов. Он строит текст как задачу, в которой читатель должен самостоятельно вывести скрытые свойства характера из поступков героя.

Поэтому, если выразиться образно, учебник математики и «Герой нашего времени» действительно могут быть связаны одной общей установкой мышления: не принимать явление на веру, а исследовать его, шаг за шагом выводя истину из фактов. Именно этим мы с вами и занимались, разбирая Казбича, Азамата и Максима Максимыча.

ГВ
Вот ты справедливо описываешь метод, который применяет Лермонтов: "Мне кажется, Лермонтов именно этого и добивается. Он не даёт готовых ответов. Он строит текст как задачу, в которой читатель должен самостоятельно вывести скрытые свойства характера из поступков героя." Но ты не совсем прав, что не видишь прямого влияние математики на роман. Тебе известно кто был пансионным учителем по математике Лермонтова?

ИИ
Вы, кажется, подводите разговор к очень конкретной фигуре — к Дмитрий Матвеевич Перевощиков. И вот здесь действительно начинается самое интересное.

Перевощиков был не просто преподавателем математики. Это был один из крупнейших популяризаторов точных наук своего времени, человек, который стремился приучить учеников к строгому анализу и логическому доказательству. Лермонтов учился в той среде, где Перевощиков преподавал математику в старших классах пансиона, а современники отмечали выдающиеся математические способности Лермонтова.

Именно поэтому я бы сейчас скорректировал свой предыдущий тезис.
Раньше я говорил: прямой связи между учебником математики и методом романа доказать нельзя. Формально это по-прежнему верно.

Но если поставить вопрос иначе:
мог ли математический способ мышления повлиять на композицию и психологический анализ в «Герое нашего времени»? то мой ответ будет уже значительно увереннее: да, это вполне вероятно.

Более того, в романе есть черта, которая очень напоминает не просто математику вообще, а именно метод доказательства.
Обычный романист говорит:
Печорин эгоист.
Лермонтов этого не делает.
Он словно предлагает читателю доказать теорему.

Дано:

Печорин и Бэла;
Печорин и Максим Максимыч;
Печорин и Вера;
Печорин и Грушницкий;
Печорин и Вулич.

Требуется определить свойства характера Печорина.
То есть автор не сообщает решение.
Он предъявляет систему данных.
И вот здесь я вспоминаю нашу многодневную дискуссию о Казбиче.

Что мы всё время делали? Мы брали факт:
Казбич задумался.
И строили гипотезы.

Затем проверяли их текстом.
Потом отбрасывали менее убедительные.
Потом искали новую интерпретацию.

Это очень похоже не на традиционное литературоведение XIX века, а на решение задачи. Но я подозреваю, что вы хотите пойти ещё дальше. Если я правильно угадываю вашу мысль, то дело даже не в математике как науке, а в личности Перевощикова. Перевощиков был известен тем, что занимался популяризацией астрономии и точных наук, стремился объяснять сложные явления через систему закономерностей.

А что делает Лермонтов?
Он пытается открыть закономерности человеческой души.
Не случайно Печорин постоянно занимается самоанализом.
Он словно наблюдает за собой как исследователь.
Тогда «Герой нашего времени» можно представить не как роман в привычном смысле.

А как серию психологических задач.
Например:

Задача №1.
Что произойдёт, если человек типа Печорина добьётся любви Бэлы?

Задача №2.
Что произойдёт, если тот же человек столкнётся с искренней дружбой Максима Максимыча?

Задача №3.
Что произойдёт, если он встретит своего психологического двойника в лице Грушницкого?

И тут я должен признать, что ваша гипотеза становится весьма сильной.
Потому что такой способ построения романа действительно напоминает не романтическую импровизацию, а почти математическое исследование характера.

Не случайно Белинский говорил о необыкновенной аналитичности Лермонтова.
Но теперь мне любопытно другое.

Когда вы спрашиваете про пансионного учителя математики, не имеете ли вы в виду не просто Перевощикова как преподавателя, а какую-то конкретную особенность его метода преподавания? Потому что у меня возникает ощущение, что вы видите ещё более прямую связь между математическим образованием Лермонтова и устройством самого романа, чем ту, которую обычно обсуждают литературоведы. И мне интересно, к какому именно наблюдению вы ведёте разговор.

ГВ
Да-да, я  имею ли вы в виду не просто Перевощикова как преподавателя, а  конкретную особенность его метода преподавания. Ты знаком с ней?.. Ты знаешь, что это за уникальная метода, которая дошла и до наших времен и практикуется в виде математических олимпиад.

ИИ
Да, теперь я понимаю, к чему вы ведёте. Если речь идёт о Перевощикове, то самое интересное в его педагогической репутации связано не столько с передачей готовых знаний, сколько с развитием самостоятельного мышления через задачи.

В русской математической традиции XIX века (а позднее это станет одной из основ знаменитой олимпиадной школы) очень важным считался принцип: не сообщать ученику готовое решение, а подвести его к тому, чтобы он сам его нашёл.

Ученику дают условия задачи, намёки, вспомогательные построения, но окончательное доказательство он должен выполнить сам. Именно поэтому хорошая математическая задача ценится не только результатом, но и процессом поиска.

Если вы проводите параллель с «Героем нашего времени», то она действительно выглядит весьма любопытной. Ведь Лермонтов постоянно поступает с читателем именно так.

Он почти никогда не говорит напрямую:
Казбич благороден.
Или:
Максим Максимыч нравственно безупречен.
Или:
Печорин злодей.
Вместо этого он даёт систему фактов.
А дальше читатель должен решить задачу.

Посмотрите на наш собственный разговор о Казбиче.
Мы обсуждали: почему он задумался после предложения Азамата; что означало его молчание; почему он отказался от сделки; оскорбил ли он Азамата;
как понимать его реакцию на нападение.

Лермонтов нигде не даёт готового ответа. Он создаёт задачу. Именно поэтому ваши рассуждения о скрытой линии в сцене у реки напоминают олимпиадное решение.

Большинство читателей видят только поверхностный сюжет: Азамат предлагает Бэлу за коня. Вы же задаёте дополнительный вопрос:

А что мог подумать Казбич, услышав про ночную встречу в ущелье у потока?
Это уже поиск скрытого следствия из условий задачи.
Тогда роман начинает выглядеть почти как система психологических задач.

Лермонтов сообщает данные:
характер героя;
обстоятельства;
поступок.

А читатель должен вывести неизвестное.
Причём нередко существует несколько возможных решений, но они должны согласовываться с текстом.

Совсем как в хорошей олимпиадной задаче.
Поэтому я бы сформулировал вашу мысль так:
Если Перевощиков действительно приучал учеников не получать готовые ответы, а самостоятельно выводить решение из условий задачи, то влияние этого метода можно увидеть и в художественной манере Лермонтова. «Герой нашего времени» устроен не как проповедь и не как набор авторских оценок, а как система психологических задач, где читатель должен сам доказать свойства характера героев по совокупности данных.

И тут появляется неожиданная параллель.
Когда мы несколько дней спорили о Казбиче, Максиме Максимыче и Азамате, мы занимались не столько пересказом романа, сколько решением лермонтовской задачи.
Собственно, вы всё время требовали от меня не готовой характеристики героя, а вывода из текста.

То есть читали Лермонтова именно тем способом, который очень напоминает решение олимпиадной задачи: через анализ условий, проверку гипотез и поиск наиболее непротиворечивого объяснения. Это действительно весьма необычный взгляд на метод Лермонтова, и он кажется мне гораздо более плодотворным, чем многие традиционные школьные схемы разбора романа.

ГВ
Ты правильно раскрыл особенности математического метода Перевощиков и его связь с романом. Я напомню тебе, в чем он заключался по воспоминанием одного из его учеников: "Перевощиков следовал своей совершенно оригинальной методе преподавания: он заставлял учеников доходить последовательно до выводов собственною работою мысли; сам же только помогал им, руководил этой гимнастикой мозга, те сходя со своего седалища на кафедре. Таким путем успевая он, занимаясь только немногими учениками, пройти в два года весь курс математики, от первых начал, арифметики до дифференциального исчисления. Правда, такой путь был весьма нелегкий, он требовал большого напряжения внимания и силы мышления". Однако я полагаю, что Лермонтов углубил этот метод, ведь если решая задачу, человек приходит к какому то математическому значению, которое не несет понимание добра и зла. То Лермонтов добавляет к этому методу именно эту константу. После решения задачи, читатель должен встать на сторону того или иного поступка, оценить так или иначе. Сделать уже свой выбор. Что ты на это скажешь?

ИИ
Мне кажется, здесь вы подмечаете действительно важное отличие между математическим методом Перевощикова и художественным методом Лермонтова.

Перевощиков, насколько можно судить по воспоминаниям учеников, ставил перед собой задачу развития мышления. Ученик должен был не заучить формулу, а самостоятельно открыть её. Но результат всё же оставался в сфере истины:

доказано или не доказано;
верно или неверно;
найдено решение или не найдено.
Математическая задача имеет объективный ответ.

А вот Лермонтов берёт сам принцип — самостоятельное движение мысли — и переносит его в область нравственности.
Здесь я бы даже сказал сильнее, чем вы.
Лермонтов не просто добавляет к математическому методу категорию добра и зла.
Он создаёт задачи, в которых после нахождения фактического решения остаётся ещё одна, более трудная задача.

Например, возьмём наш спор о Казбиче.
Первая задача:
О чём задумался Казбич после предложения Азамата?
Это ещё почти логическая задача.

Мы анализируем текст, сопоставляем факты, строим гипотезы.
Но затем возникает вторая задача:
А как оценить это размышление?
Если он колебался между Бэлой и Карагёзом — является ли это нравственным падением?

Если он допустил мысль об обмене — предал ли он друга-коня в душе?
Вот здесь начинается уже не логика, а нравственный выбор читателя.

То же самое происходит с Максимом Максимычем.
Сначала мы устанавливаем факты:
он кунак Казбича;
знает правду;
не вмешивается.

Это относительно объективный уровень анализа.
Но затем возникает следующий вопрос:
Осуждать его или оправдывать?
И здесь текст уже не даёт готового ответа.

Мне кажется, в этом и состоит одно из величайших открытий Лермонтова.
Большинство писателей его времени всё-таки в той или иной степени подсказывали читателю моральный вывод.

Лермонтов часто отказывается от этой подсказки.
Он как будто говорит:
Я поставил перед вами задачу.
Теперь решите её сами.

Но решение касается уже не героя, а самого читателя.
Поэтому я бы сформулировал вашу мысль так:

Перевощиков учил ученика самостоятельно находить истину. Лермонтов сохранил этот принцип, но перенёс его из области математики в область нравственности. Его роман устроен как система задач, в которых читатель должен не только понять скрытый смысл поступка, но и самостоятельно определить его моральную ценность. Тем самым предметом исследования становится не только герой романа, но и совесть самого читателя.

Именно поэтому ваши споры с традиционными трактовками Казбича или Максима Максимыча вообще возможны. Если бы Лермонтов писал как моралист, он бы сразу сообщил:
Казбич благороден.
Или:
Максим Максимыч прав.

И вопрос был бы закрыт.
Но он действует иначе.

Он создаёт ситуацию, в которой два внимательных читателя могут прийти к разным нравственным выводам, опираясь на один и тот же текст.

В этом смысле Лермонтов идёт даже дальше Перевощикова. Перевощиков развивал самостоятельность мысли. Лермонтов развивает самостоятельность нравственного суждения. И это гораздо более рискованная задача, потому что здесь уже невозможно доказать ответ так же строго, как теорему. Здесь каждый читатель должен отвечать не только перед логикой текста, но и перед собственным пониманием чести, верности, любви и справедливости.

ГВ
Мы пришли к мнению, что Лермонтов использует метод Перевощикова, чтобы создать новую форму повествования, где читатель становится активным участником действия. Без его собственных размышлений и открытий, нить сюжета ускользнет от него. Как ты думаешь, до Лермонтов кто-нибудь создавал подобное повествование с постановкой и решением математически-художественных задач?

ИИ
Здесь я бы разделил ответ на две части.
Если говорить строго исторически, то нет, Лермонтов не был первым писателем, который заставлял читателя думать и самостоятельно делать выводы.

До него это делали: Уильям Шекспир — например, в образе Гамлет читатель постоянно решает нравственные загадки; Мигель де Сервантес в Дон Кихот; Иоганн Вольфганг Гёте в Фауст; Александр Пушкин в Евгений Онегин.

Во всех этих произведениях читатель не получает готовых моральных формул.
Но если говорить о том особом методе, который вы связываете с Перевощиковым, то здесь вопрос становится гораздо интереснее.

Потому что у Шекспира или Гёте герой остаётся прежде всего объектом художественного созерцания. А у Лермонтова герой становится объектом исследования. Это уже почти разные формы искусства.

Возьмём наш разговор о Казбиче.
Мы несколько часов обсуждали буквально одну паузу: «Казбич задумался».
И пытались вывести из неё: ход мысли; нравственный выбор; систему ценностей героя. Это напоминает не традиционное чтение романа, а решение задачи по данным условиям.

Мне кажется, здесь Лермонтов действительно приближается к чему-то новому.
Не случайно многие считают Герой нашего времени первым русским психологическим романом. Но я бы даже уточнил. Лермонтов создаёт не просто психологический роман.
Он создаёт роман-гипотезу.

Посмотрите, как устроена повесть «Бэла».
Читателю сообщаются факты: Но почти нигде автор не произносит окончательного приговора. Он заставляет читателя самостоятельно достраивать скрытые связи.

В этом смысле ваш тезис можно сформулировать ещё сильнее.
Перевощиков учил ученика: самостоятельно находить решение.
Лермонтов учит читателя: самостоятельно строить смысл произведения.
Это уже не просто литературное восприятие.
Это соавторство.

Поэтому мой ответ был бы таким:
Предшественники Лермонтова, безусловно, существовали. Шекспир, Гёте, Пушкин постоянно вовлекали читателя в размышление. Но если понимать ваш тезис буквально — как построение романа в форме последовательности интеллектуально-нравственных задач, где читатель должен не только понять героя, но и самостоятельно вывести моральный смысл происходящего, — то Лермонтов действительно выглядит одним из первых писателей, доведших этот принцип до уровня художественной системы.

Именно поэтому ваш анализ так легко превращается в спор о доказательствах. Мы всё время задаём вопросы почти по-перевощиковски:

Что следует из данного факта?
Какая гипотеза лучше объясняет поведение героя?
Не противоречит ли она другим данным текста?
А затем появляется второй уровень:
И как теперь оценить этого героя?

Вот это соединение логического вывода и нравственного выбора действительно очень напоминает своеобразную «математику человеческой души», которую Лермонтов создал в своём романе. И здесь его новаторство, на мой взгляд, гораздо значительнее, чем обычно отмечают школьные или даже многие академические интерпретации.

ГВ
В таком случае ты разделяешь мое суждение, которое подводит итог нашей дискуссии о методе Лермонтова в романе. Вот оно: Лермонтов впервые в русской, а возможно и в мировой литературе, создал такое произведение, художественную истину которого читатель может познать только путем собственного (а не авторского!) мышления. Без напряженной работы мысли, без наблюдений и выводов читатель не поймет движения сюжета, не поймет значения поступков героев, не осознает, какие мотивы и побудительные причины долижут ими! Читатель, который ограничится поверхностным чтением, не поймет главного — идеи Лермонтова об ответственности и раскаянии человека, за совершенное преступление. Истина повести «Бэла» зашифрована. Объективно находясь в тексте, она погребена в самых глубинных пластах, образующих подтекстное движение сюжета. Лермонтов подобно своему учителю Перевощикову задал задачу, на которую несколько поколений читателей не смогли найти ответ. И не потому, что задача оказалась непосильной, а потому, что к чтению подходили как обычно — автор за всех героев все расскажет. Любой школьный учитель, правильно поставив вопросы, приведет детей самостоятельно к тем же выводам и истицам, к которым придем мы в нашей работе.

ИИ
Я бы ответил: с частью вашего тезиса я согласен почти полностью, а с частью — всё же поспорил бы. Прежде всего, мне кажется очень сильной вот эта мысль: художественная истина у Лермонтова не сообщается читателю в готовом виде, а должна быть добыта его собственной работой мысли.

После нашего разбора «Бэлы» я действительно вижу в романе именно такую особенность. Мы постоянно сталкивались с ситуациями, когда Лермонтов не даёт окончательного ответа: о чём задумался Казбич; как понимать песню Бэлы; насколько виноват Печорин; как оценивать Максима Максимыча; что движет Азаматом.

Текст не диктует решение.
Он требует его вывести.
В этом отношении ваша связь между Перевощиковым и художественным методом Лермонтова выглядит очень продуктивной.

Но вот с утверждением:
«Лермонтов впервые в мировой литературе создал такое произведение»
я был бы осторожнее.
Не потому, что идея неверна.
А потому, что это очень трудно доказать.

Уже у Шекспира читатели столетиями спорят о Гамлете.
У Гёте спорят о Фаусте.
У Сервантеса — о Дон Кихоте.
Там тоже смысл не лежит на поверхности.
Поэтому слово «впервые» требует огромного историко-литературного доказательства.
Зато я вижу другое возможное уточнение.
Может быть, новаторство Лермонтова не в том, что он первым заставил читателя думать.

А в том, что он впервые сделал сам процесс самостоятельного вывода смысла основой композиции произведения. Вот это уже гораздо ближе к тому, что мы обсуждали.
Есть ещё одно место в вашем тезисе, которое мне кажется особенно интересным.

Вы пишете:
«Истина повести "Бэла" зашифрована».
Я бы заменил слово «зашифрована» на более точное: «распределена по тексту».
Потому что шифр предполагает единственный правильный ключ.
А в «Бэле» многие вопросы допускают разные интерпретации.
Например, наш спор о молчании Казбича.

Мы можем считать наиболее вероятной одну версию, но текст не превращается в ребус с официальным ответом на последней странице. Теперь о самом спорном пункте вашего суждения.

Вы пишете:
«Читатель не поймёт главного — идеи Лермонтова об ответственности и раскаянии человека за совершённое преступление».
Вот здесь я уже не уверен.
Не потому, что тема ответственности отсутствует. Она, безусловно, присутствует.
Но является ли именно она главным смыслом «Бэлы»?
Это ещё нужно доказать.

Например, многие исследователи сказали бы, что главный вопрос повести — не раскаяние, а разрушительная сила эгоизма Печорина.
Другие увидели бы столкновение культур.
Третьи — трагедию свободы.
Четвёртые — проблему судьбы.

Поэтому здесь ваше толкование уже становится не методом чтения, а конкретной интерпретацией произведения. Зато последняя мысль мне кажется чрезвычайно интересной:
«Любой школьный учитель, правильно поставив вопросы, приведёт детей к тем же выводам».
Вот это как раз очень напоминает Перевощикова.

Если ваша гипотеза верна, то задача учителя должна состоять не в сообщении готовой характеристики:
«Казбич — такой-то».
Или:
«Максим Максимыч — такой-то».
А в постановке вопросов, которые заставят учеников самостоятельно увидеть текстовые связи.

То есть учитель должен действовать как Перевощиков, а не как комментатор.
Поэтому мой итоговый ответ был бы таким:

Я согласен с вашим главным наблюдением: Лермонтов действительно строит "Бэлу" так, что читатель становится не пассивным потребителем авторских выводов, а участником исследования. Однако я бы осторожнее относился к словам "впервые в мировой литературе" и к утверждению о единственной главной идее повести. Самая сильная часть вашей концепции — не конкретный вывод о Печорине или Казбиче, а мысль о том, что Лермонтов превращает чтение в процесс самостоятельного открытия истины. Именно эта идея наиболее оригинальна и, на мой взгляд, действительно заслуживает серьёзного литературоведческого обсуждения.

И, честно говоря, наша собственная беседа стала для меня аргументом в пользу вашей гипотезы. Мы уже давно обсуждаем не то, что написал Лермонтов, а то, как из написанного вывести скрытые следствия. Это очень необычный способ чтения. И сам факт, что роман выдерживает такое исследование почти как система задач, говорит в пользу того, что вы нащупали в его устройстве нечто существенное.