Космос

Черновик

***

Аэропорт встретил привычным гулом, запахом дешёвого кофе и дорогого парфюма.

— А, прилетел? — Павел обнял крепко, по-мужски, сразу отстранился и осмотрел меня с ног до головы. — Налегке?

— Я в гостинице «Космос» забронировал номер. Там и вещи оставлю.

— Успеешь в свой космос. Поехали ко мне. Тебя все ждут.

Павел закрепился здесь прочно. Почти москвич. Институтский товарищ, прошедший со мной проверку девяностыми, он казался островком стабильности в этом вечно спешащем городе.

В его просторной квартире на Ленинградке уже шумели. Компания подобралась колоритная, международная. В углу, подбоченясь, стоял Айварас — крупный, как рыжий норвежский айсберг. Прибалтийские корни, предки из Скандинавии, а бизнес чисто наш, приземлённый — перегонщик машин.

Рядом с ним на диване развалился Стас, торговец велосипедами. Стас оказался моим земляком из провинции, но в Москве уже успел обрасти столичным лоском. Почти по Бартолини.

Бутылка виски опустела незаметно. Градус рос, комната наполнялась дымом и громким смехом.

— Хватит сидеть! — Стас вскочил, звеня ключами. — Обкатываем мою новую бэху. Цыганский барон позавидует. Москва ждёт!

***

Мы ездили по клубам. Полумрак, басы, огни, танцующие полуобнаженные тела, столик, виски, чьи-то ноги на моих коленях, длинные волосы рассыпались за ворот майки, влажные прикосновения в шею...

- Паша, я уже не могу! Я - в гостиницу. Но не думай, ты - молодец! Всё круто! Но я так устал, - я поднялся со стула, осторожно отстраняя девушку. Ее подружки засмеялись и выпив по стопке, побежали на танцпол.

- Подожди! Ты куда? Ещё не всё! Помнишь, как ты меня встречал?

- Нет.

***

Визг тормозов оборвался глухим, матерным ударом под днище. Нас подбросило, крутануло и вынесло аккурат на середину круговой развязки — прямо на облезлый, серый газон, разделяющий потоки. Двигатель заглох. В наступившей тишине было слышно только, как бешено колотится сердце и как с сухим щёлканьем остывает перегретый мотор новой БМВ.

Мы вышли наружу. Ночной московский воздух — со вкусом бензина, гари и близкой осени — мгновенно ударил в лицо, немного смывая хмель. Стас и Айварас полезли осматривать бампер, а мы с Павлом отошли к краю развязки и закурили. Вокруг нас, где-то там, за барьерами, с тихим шуршанием проносились редкие ночные машины. Мы были как на необитаемом острове посреди неонового океана.

— Да-а, обкатили бэху, — тихо выдохнул Павел, глядя на тлеющий огонёк сигареты. — А ведь так во всём, понимаешь? Летишь куда-то, думаешь — хозяин жизни. А потом — бах! И ты на обочине.

Разговор сам собой ушёл туда, где у каждого наболело. В тридцать лет уже глупо мериться дипломами — все начали мериться потерями.

Стас, вытирая испачканные в грязи пальцы о джинсы, вдруг глухо, зло выругался:

— Пашешь как проклятый, велики эти чёртовы возишь, коробками, вагонами... А ради чего? Жена бывшая в Ижевске трубку не берёт. Сыну пять лет, он меня по фотографии узнаёт. Я ему алименты шлю — как откупные в пустоту.

Айварас только тяжело вздохнул. Его «норвежская кровь», о которой он любил приврать, не грела в одиночестве. В Риге — чужой, в Москве — перегонщик, вечный транзитник без дома и флага. Тоже развод, тоже дочка, говорящая на чужом языке.И всё же, стоя там, подрагивая от ночной прохлады, мы упрямо не хотели сдаваться.

Москва давила, но и манила. Нам казалось, что этот вылет с трассы — просто досадная случайность. Что впереди, за этим кругом, обязательно будет чистая, прямая дорога. Мы были полны глупых, сильных надежд. Всем казалось, что будущее вполне удачно, а тридцать — это не итог, это только разбег.

— Живая! — гаркнул Айварас, пиная колесо. — Подвеска цела, радиатор не течёт. Можно ехать.

— Слышь, мужики, — Стас хитро прищурился. — Раз уж живы остались, надо это дело закрепить. Погнали на Тверскую. Девчонок снимем.

Павел оживился. Мне эта идея сразу не понравилась, на душе скребли кошки, но спорить с пьяной компанией на скорости за сотню было бесполезно.

Тверская тех лет встретила нас своей обратной, уродливой стороной. Это был настоящий невольничий рынок, развернувшийся прямо под окнами старинных фасадов и витрин дорогих бутиков. Вдоль тротуаров, кутаясь в дешёвые куртки от осеннего ветра, стояли шеренги девушек. В их глазах не было ни азарта, ни кокетства — только бесконечная, тупая усталость и холод.

Около них лениво прохаживались сутенёры — крепкие парни в кожаных куртках с пустыми, волчьими взглядами. Стас притормозил у тротуара, опустил стекло. К машине тут же вальяжно подошёл один из «хозяев».

— Что интересует, командир? — процедил он, обдавая салон запахом дешёвого табака.

— Нам бы девчонку. С собой, на ночь, — ответил Стас. — Ну что, как тебе «Биг-Мак»? — обернулся он ко мне. — А что насчет молодого мяса? Не проголодался?

Стас очень похож на Тиля Швайгера. Возможно поэтому ему никогда не бьют  в морду.

— Сто пятьдесят — двести долларов. Забирайте хоть навсегда, — равнодушно бросил сутенёр, махнув рукой в сторону шеренги, словно выбирал товар на складе.

От этой фразы — «забирайте хоть навсегда» — у меня внутри всё сжалось. В ней было столько обыденной жестокости, что кусок в горло не лез. Стас быстро указал пальцем на тоненькую, светленькую девчонку в слишком короткой, не по погоде, джинсовке. Её звали Лена. Она послушно открыла дверь и села назад, сжавшись в комок и пахнув на нас приторными сладкими духами и уличной прохладой.

Далеко уехать мы не успели. На первом же перекрёстке из темноты, словно из-под земли, выросла полосатая палочка. Обычная схема тех лет: сытые, лоснящиеся копы работали в доле с сутенёрами, вылавливая уехавших клиентов, чтобы состричь куш дважды.

Сержант с тяжёлым, скучающим лицом заглянул в салон:

— Так, молодые люди. Проверка документов. Кстати, как себя чувствуете? Не устали?

У нас с парнями всё было в ажуре: густой перегар в салоне и паспорта. У Павла — московская прописка, у Стаса — свежие документы на машину. Мент разочарованно перелистнул страницы и перевёл взгляд на притихшую Лену.

— А у вас, гражданочка?

Лена дрожащими руками достала из сумочки помятый паспорт. Мент брезгливо полистал его.

— Так... Прописка — Кировская область. Месяц в столице? А регистрация где? Московской регистрации нет. На выход, гражданочка. Проследуем в отделение для выяснения личности.

Лена вдруг резко изменилась в лице. Вся её напускная покорность исчезла, уступив место животному, дикому страху. Она мёртвой хваткой вцепилась в кожаный подлокотник сиденья, повернулась ко мне и зашептала, срываясь на глухой, задушенный плач:

— Пожалуйста... Не отдавайте меня в милицию. Пожалуйста, умоляю вас! Они же меня запрут в обезьяннике, изобьют, сутенёрам пересдадут... Не отдавайте, я всё сделаю, пожалуйста!..

В салоне БМВ повисла тяжёлая, нехорошая пауза. Коп за окном демонстративно постучал часами на запястье.

— Да нафиг она нам нужна, Паш, — вполголоса сказал я другу, кивая на дверь. — Лишний геморрой на ровном месте. Пусть забирают, поехали домой.

— Ты чего, земляк, испугался? — обернулся Стас, в котором проснулся пьяный кураж.— Мы своих не бросаем. Эй, командир, подожди.

Начались долгие, вязкие перепирательства. Мент ломался для вида, Стас шуршал купюрами. В итоге стодолларовая бумажка, незаметно перекочевавшая в карман сержанта, решила вопрос «законности». Мент козырнул, отошёл, а Стас резко рванул с места, обдав колёсной пылью ночной тротуар.

***

Лену мы отбили. Но радоваться почему-то совсем не хотелось. Дома всё поначалу пошло на удивление по-домашнему. Лена, словно пытаясь отблагодарить за спасение, сразу ушла на кухню. Она скинула свои каблуки, нашла в шкафу какие-то гостевые тапочки, завязала волосы в простой хвост и зашуршала посудой. Словно и не было Тверской, сутенёров и ночного патруля. Она нарезала бутерброды, сполоснула бокалы, налила нам минералки. Вела себя как обычная, нормальная девушка одного из нас.

Мы продолжали выпивать в гостиной, дурачиться, громко травить анекдоты. Но запал уже уходил. Ближе к трём часам ночи шумиха окончательно поутихла. Павел, развезённый алкоголем и усталостью, ушёл в спальню и отключился прямо в одежде. Стас с Айварасом, поймав второе дыхание, устроились в креслах в зале и лениво резались в карты.

Я зашёл на кухню покурить. На плите тихо свистел закипающий чайник. Лена сидела у подоконника, обняв колени руками, и смотрела на тёмный двор-колодец. В тусклом свете кухонной вытяжки она выглядела совсем девчонкой.

— Будешь? — я протянул ей пачку.

— Давайте, — она взяла сигарету. На пальцах не было колец, только дешёвый маникюр с облупившимся лаком.

— Спасибо ещё раз, что не отдали тогда. Я правда испугалась. Они бы меня там...

— Ладно тебе, дело прошлое, — хмуро ответил я, пуская дым в форточку. На душе было муторно.

— Я ведь не думала, что так будет, — Лена вдруг повернулась ко мне. — Я ведь влюбилась. Понимаешь? Сама дура, знаю. В клиента. Он мальчик из Барвихи. Отец у него какой-то крупный чиновник или бизнесмен, не знаю. Он меня всегда лично заказывал. А потом... у нас уже что-то большее началось. Не просто за деньги. Мы гуляли, он мне стихи читал в машине. Обещал, что вытянет меня из этого ремесла. Говорил: «Ленка, сниму тебе квартиру на Соколе, бросай всё это, поступишь учиться». Я ведь верила, как дура последняя. Думала, вот он — мой билет отсюда.

Она замолчала, судорожно затянулась и стряхнула пепел в кофейное блюдце.

— А неделю назад он пропал. Телефон заблокирован. Квартира, где мы встречались, закрыта. «Мамка» говорит, что заказов от него больше нет. Пришлось идти на улицу. Я не знаю, что делать. Мечусь как проклятая. Вдруг с ним что-то случилось? Или... или он просто наигрался и бросил меня? Скажи, ну почему так?

Я слушал её, и внутри всё переворачивалось. Хмель окончательно ушёл, оставив тяжёлую, свинцовую трезвую тоску. Мне стало невыносимо жаль её — эту запутавшуюся девчонку, которая посреди этого циничного, огромного города умудрилась поверить в сказку про прекрасного принца. Что я буду как в книжках её исповедовать или совестить: как, мол, ты могла скатиться до такой жизни? Ведь ты красавица - такую каждый бы взял в жены. Но не сейчас.

В этот момент перед глазами встало лицо моей маленькой дочери. Где-то там, на другом конце страны, моя бывшая жена прямо сейчас укладывала её спать в чужом доме. Мою дочь воспитывал другой мужчина, её новый муж. Вечер становился невыносимо тяжёлым.

В кухонном проёме, покачиваясь, возникла массивная, рыжая фигура Айвараса. Он, даже не глядя на нас, буркнул под нос что-то невнятное и прошёл мимо — в уборную. Через минуту оттуда донеслись звуки: гость из Латвии чрезвычайно громко, бесцеремонно и шумно отправлял свои естественные надобности.

Мне стало так гадко на душе. Зачем я приехал сюда. Лена, конечно, тоже всё услышала. Вначале она вздрогнула от неожиданности. Потом, посмотрев на меня, исподлобья, смущенно улыбнулась. Я не нашел сил ей ответить тем же. Кажется, она вспомнила, зачем она здесь и по щекам, размывая тушь, покатились слёзы.

Лена рванулась ко мне, схватила меня за рукав рубашки и взмолилась, давясь слезами:

— Пожалуйста... Не отдавай меня им. Пожалуйста, не надо! Пусть я просто здесь на стуле посижу. Я до утра посижу тихонько и уйду. Не отдавай меня, умоляю...

Дверь туалета хлопнула. Айварас зашел на кухню, вытирая руки полотенцем. На его лице не было ни капли смущения.

— Ну что, давайте уже скорее, — лениво протянул он. — Там Стас засыпает. Ты, земляк, конечно, гость у нас, тебе уважение и первая очередь. Но давай, не задерживай коллектив. Время идёт.

Я смотрел на его крупное, лоснящееся от алкоголя лицо. В его глазах не было злобы. Хуже — там была снисходительная, сытая вежливость. Для них с Павлом и Стасом я давно был списан в тираж. Слабак. Парень из провинции, который «не сдюжил». Они ведь мерили жизнь по-своему, столичными лекалами: машинами, контрактами, умением продавить ситуацию.

А я в их глазах совершил главную глупость — упустил бабу, позволил ей забрать ребёнка и уехать на другой конец страны. Они не знали и никогда бы не поняли, что я сознательно остался там, в провинциальном тупике, разрушив карьеру. Оставшиеся гроши я тратил не на бэхи, а на суды и адвокатов — только ради того, чтобы выбить законные три года быть просто рядом со своей маленькой дочкой. Пока бывшая жена не укутала её потеплее и не увезла в Германию с новым, благополучным мужем. Навсегда. Для парней я был актёришкой, завалившим главную роль, а они сидели в ложе режиссёров. И сейчас Айварас просто давал мне, зрителю, право на короткий бенефис. Из вежливости.

Я мягко, но настойчиво разжал пальцы Лены. На секунду её взгляд потух — она всё поняла. Выйдя из кухни, я заглянул в гостиную. Павел спал на диване, закинув ногу на подлокотник. На журнальном столике стоял недопитый стакан виски. Стас лениво тасовал засаленную колоду.

— Ну что ты там застрял, интеллигент? — Стас снисходительно усмехнулся, глядя на меня поверх карт. — Айварас, твой выход! — крикнул он в коридор, и рыжий латыш с готовностью двинулся на кухню.

— Сыграем? — Стас протянул мне веер карт.

— Нет, — тихо сказал я. — Пока. Я найду дорогу.

Стас даже не удивился. В его усмешке скользнуло привычное: «Ну, я же говорил, слабак».

— Как знаешь, земляк. Ключи в дверях, захлопни поплотнее. На созвоне.

Я натянул куртку и вышел на тёмную лестничную клетку. Позади остался хмельный табачный смрад, осталась дружба, осталась ноющая боль.

***

Холодная улица. Такси подлетело мгновенно. Старая «Волга» мягко поплыла по ночной Москве. Столица была ослепительно, раняще красива. Горели витрины дорогих бутиков, неоновые вывески клубов пробивали осенний туман, мимо проносились дорогие иномарки.

Древний город. Кремль. Красное сердце огромной страны.

Машина притормозила у огромного, серого полукруглого здания. На фасаде, прорезая столичную темноту, ярко горели неоновые буквы: «КОСМОС».