Воскресение

Аннотация

Термез, середина восьмидесятых. Семнадцатилетний Алишер несёт домой «Воскресение» Толстого — приз за победу в викторине. У дома одноклассника его ждёт грубая шутка: прибить книгу в сортире. Короткий спор станет для героя моментом самоопределения — его личным «воскресением».


Этот эпизод из моей жизни произошел в Термезе, где я жил у бабушки и заканчивал десятый класс в средней школе имени Горького.
Было солнечное весеннее воскресенье, послеобеденное время. Возвращался я с викторины «Что? Где? Когда?» местного разлива с книгой в руке. Это был роман Льва Толстого «Воскресение» — приз за первое место.
Возвращался я домой по Наримановской мимо дома своего одноклассника Джасура. Тот ещё двоечник. Высокий смуглый парень, с усами. Как раз он стоял с приятелем — таким же высоким здоровяком, как и он, о чём-то разговаривали. Приближаясь к нам, расслышал, что говорят они о Брусе Ли и Чаке Норрисе — кто сильнее.
— А, Алишер, откуда путь держишь? — окликнул Джасур, лениво поправляя усы.
— С викторины.
— А что это у тебя в руке? Книга, что ли? — прищурился он, разглядывая том.
— Книга.
— Дай посмотрю.
Я неохотно протянул книгу. Джасур взял её, прикинул на ладони.
— Что-то больно толстая она у тебя.
— Ну, так Толстой же, — улыбнулся я.
— О, Толстой! А про что там? — оживился Джасур, возвращая книгу.
— Я эту книгу ещё не читал, но если вкратце, то она про… духовное пробуждение… про нравственное очищение человека… про аристократа, который случайно встречает на суде обвиняемую девушку, которую когда-то совратил.
Джасур хмыкнул и, подмигнув Бахадыру, весело отозвался:
— В смысле того, что этот аристократ впендюрил девке по самые помидоры?
Я даже не знал, что и ответить на эту пошлость. Было ощущение, что мне в душу нагадили.
Увидев моё смущение, Бахадыр, как мне показалось, решил исправить ситуацию шуткой. Он взял книгу, взвесил её в руках, как мясник — тушу:
— Слушай, Алиш, ты возьми большой, очень большой гвоздь, сантиметров двадцать, и прибей эту книгу у себя в сортире. Очень удобно вырывать по листочку и… сам знаешь, что делать дальше.
Джасур, услышав этот «дельный» совет от друга, расхохотался. Бахадыр, пристально глядя на меня, добавил с невинным видом:
— Я просто так ничего не советую, дружище.
— Да, да, Алиш, — продолжал смеяться Джасур, — Баха плохого не посоветует.
Я смотрел на обоих — на Джасура, который в прошлом году в парке вступился за девушку, когда трое пьяных пристали к ней, и получил бутылкой по голове, но не отступил. На Бахадыра, у которого отец бросил семью, и он теперь, старший из пятерых, сам был за отца для своих младших братьев. И мне стало тошно. Не от их слов — от того, что они не понимают, о чём говорят.
— Слушайте, вы оба, — сказал я, и голос у меня дрогнул, — вы же не такие… Вы же не дураки. Джасур, ты же в парке тогда… ты же не из тех, кто слабых обижает. А ты, Баха, ты же за братьев своих горой стоишь. Так почему же вы сейчас говорите такие… такие мерзости?
Джасур нахмурился, защищаясь:
— А при чём тут парк? Это другое совсем.
Бахадыр пожал плечами и отмахнулся:
— А я вообще не стал бы париться. Зачем мозг напрягать?
— Да нет, вы не понимаете, — горячился я, и кулаки сами сжимались. — Миром правят не те, кто… кто очко своё подтирает листочками из умных книг! Без таких людей мы бы уже давно друг друга сожрали со всеми потрохами! Вы что, не понимаете, что книга — это не просто бумага? Это… это как… как душа!
— Алиш, ты, я смотрю, совсем оборзел, — предупреждающе пробасил Джасур, шагнув вперёд.
— Хорошо, я оборзел. И что?! — ответил я. — Что, бить будете?
— Ладно, Алишь, не обижайся. Иди с миром, — сказал Бахадыр, почувствовав, что у меня реально зачесались кулаки. — Это мы так шутим. Шутки надо понимать.
Я посмотрел обоим прямо в глаза и твёрдо сказал:
— Шутки я понимаю, как раз-таки. Не понимаю, да и не хочу понимать вашу плоскотню. Не смешно.
Сказав это, я пошёл дальше, бережно держа своё «Воскресение» — свой приз с викторины.
И тут меня словно осенило. Я шёл и думал: вот оно — моё воскрешение. Не то, про которое Толстой писал, а моё, личное. Я только что понял, кто я. Я — не такой, как они. Я — тот, кто хранит. Тот, кто не даст себя сломать. И пусть Джасур в парке вступился за девушку, а Бахадыр поднимает братьев — они не понимают. Они не чувствуют, что книга — это не просто бумага. А я — чувствую. И это значит, что я — другой. Я — тот, кто будет хранить свет. Даже если все вокруг будут его гасить.
Сзади доносился бас Джасура:
— «Дети-дети»… Сам он ещё ребёнок, а туда же — про душу рассуждает.
Я усмехнулся. Пусть говорит. Пусть думает, что я ребёнок. Зато я знаю, кто я. И это — моё воскрешение.