Дети и война

Так хочется написать что-то лёгкое, романтичное, нежное. Но стучит во времени очередная дата...отложить придётся. Да, 85 лет от начала Великой Отечественной, от того рокового летнего дня 22 июня. Фактически живыми свидетелями той войны остались только дети, о них и пойдёт речь.


«У войны не женское лицо», - писала Светлана Алексеевич. Тем более не детское. А сколько этой детворы погибло, потерялось в первые дни войны!? Сколько сирот поприбивалось к воинским частям. Называли их «сыновьями полка». Какой потехой для бойцов были эти дети - отголосок мирной жизни.


Вот что рассказывала мне моя знакомая бабулька-фронтовичка, тётя Шура. Она была поварихой в отряде разведчиков. К ним тоже прибился мальчик-сирота. Ясное дело, крутился возле кухни. Как-то спрашивает тётю Шуру: «А что будет на ужин?» - «Пюре». Дитё так ждало того ужина. А потом изрёк разочарованно: «О, говорила "пюре", а "товкмачку" дала!» Видно, в их селе так называли толчёную картошечку.


Бойцы очень любили мальчика, пошили ему военную форму. Но проблема - сапожки. Нужно было пошить на заказ. И, они послали пацана к командиру. Пошел ребёнок на "прием", потом детально рассказал, что там было. Бойцы спрашивают: - Ну ты сказал ему, что тебе нужны сапоги?
- Сказал.
- И что же он ответил?
- Он сказал: «М-Г-М- да», - отчеканил малыш.
Весь отряд смеялся над этим «М-Г-М-да», каждый боец своих детей вспоминал.

Жаль, когда пошли на Кенигсберг, мальчика пришлось оставить где-то в Белоруссии.


Раз уже вспомнили эту республику, ещё одна страница воспоминаний белорусского мальчика. Никто не думал, что война будет долго, в одном селе дали команду перегнать колхозное стадо на время в лес, на болота. Старики и дети погнали коров, стояли по колено в воде. От страха перегона коровы стали телиться. Маленькие телята падали просто в болота. На всю жизнь запомнил мужчина эти страдания даже простой животины.


Мои двоюродные братья и сестры тоже попали в водоворот войны. Одна тётушка жила на берегу Волги, в Сталинграде с тремя детьми. В её доме сделали кухню для бойцов, что держали линию обороны. Продукты дали, а вот вода! - водогон разбит. Только боец спустится к Волге с ведром - сразу "паль"! (Притаился снайпер). И тогда она посылает своего шестилетнего сынишку. Маленький, шустрый, он прятался за выступы и пробрался. «Как же ты проскочил?» - спрашивали бойцы. «А я в "счелку", в "счелку" - (щёлку) - прошепелявил парнишка. Вот я думаю, почему он так говорил? А это же у них, шестилеток, зубки меняются, поэтому шепелявил. А мать свой риск объясняла так: всё равно пропадать, или от пуль, или от голода. А на руках у неё грудной ребёнок, то без воды и молока бы не было.

Когда в школу пошли «шестилетки», как сперва их было жалко. Маленькие, портфели тащат. Многие говорили: «Ой, забрали год детства!» А представьте, если детство забрала война!?


Моя пожилая соседка шестилетней девочкой ухаживала за раненными. В госпитале не было мест, раненных разместили по домам. Пятеро тяжёлых лежат на полу, мать и отец на работе. Больные не столько хотели есть, как пить. А потом, извините, в туалет. И эта девочка выносила, ещё и гигиену соблюдала, без этого - беда. А как только беда, на людей нападают вши (даже на чистоплотных немцев). Одна женщина с западной Украины на всю жизнь запомнила рыжего немца, что ходил по хате голый, вытаскивал вшей и бросал их на горячую плиту (б-р -р). Да, война — это смерть, кровь, пот и слезы. И — темнота. Не только от светомаскировки.


Еще один эпизод: эвакуация, глухое село. Девочку с мамой поселили в избе. Вечером мать повернула выключатель, вздохнула: «Нет света». Девочка глянула в окно, там мелькали в темноте красные огоньки. «Мамочка, может только у нас нет? Вон в селе что-то светится». Мать глянула в окно: «Доченька, это волки!» Вот такая «волчья иллюминация», развелось их немало и глаза в ночи светятся. Да, на войне все дичает - и хищников больше, и люди становятся, как звери.


И как неохотно война уступает миру. Последний эпизод почти конца войны: бригада саперов шла за фронтом и защищала территорию от мин. Они же своим трудом приближали мирную жизнь. И в районе города Ровно, (где воевал Н. Кузнецов, о котором пойдет речь), напоролись на бандеровцев. Их, уставших, полусонных, расстреляли. Один остался жив, на него упал однополчанин и закрыл своим телом. Только левая рука была снаружи. Ночью стая диких псов терзала, рвала эту руку, вырвали плечо. Потом в госпитале с большим трудом это всё «заштопали». А домой уже пошла похоронка. Мать молча повесила на портрет черную ленту. Уже не было сил переживать - двое детей осталось, дочь и сын. (Пишу со слов дочери). Их село было «на семи ветрах» - кого там только не было во время войны, даже крымские татары. Один раз в дом зашла цыганка, попросила поесть. Мать поставила, что смогла. Цыганка ела и молча смотрела на портрет. Потом спрашивает:
- Зачем ты черную ленту прицепила?
- Так похоронка же пришла!
- Сними, сними, он живой!

И правда, отец вернулся. И только уже взрослую дочь напутствовал: «Доченька, живи, где хочешь: хоть на льдине, хоть в пустыне, но только не на западной Украине». Вот такие переживания! Такие не стирающиеся из памяти воспоминания.