Возвращение

(НОВЕЛЛА)

Аннотация

Он вернулся в Ташкент спустя двенадцать лет — признанный на Западе писатель, потомок просветителей-джадидов, чьё имя скрыто под европейским псевдонимом. Но вместо тенистых чинар своего детства Алишер Ниязий застаёт чужой, лоснящийся от сытости город, где стеклянный блеск новостроек пытается заглушить духовную пустоту, а подлинная история заменена глянцевым плакатом.
Случайный разговор на душной улице возле ЦУМа сталкивает три мира: уходящую интеллигентную цивилизацию Книги, хозяев новой рыночной реальности, измеряющих культуру на вес, и человека, который пытается понять, остался ли у его народа шанс на спасение.
Эта новелла — не просто горькое признание в любви к ускользающей родине. Это зеркало, поднесённое к лицу общества, которое слишком занято хлебом насущным, чтобы заметить, как собственноручно гасит свет в собственном доме.

***

Я не узнавал этот город. Двенадцать лет в Европе смыли из моей памяти Ташкент моего детства, оставив лишь фантомные боли по тенистым чинарам и прохладным арыкам. Теперь повсюду давил бетон, кричал безвкусный неон, а воздух, казалось, был пропитан не запахом спелой дыни, а удушливым ароматом шальных, быстро заработанных денег и выхлопных газов «Каптив». Мои предки, джадиды, сто лет назад отдавали жизни за то, чтобы просветить этот край, открыть школы, издать газеты. Советская власть, при всех её кошмарах, по крайней мере, научила этот город читать — я сам, мальчишка из интеллигентной узбекской семьи, зачитывался Шекспиром на английском, Навои на староузбекском и Ефремовым на русском.
Теперь я вернулся сюда состоявшимся писателем, чьи романы, изданные на Западе под псевдонимом, переводились на десяток языков. Но здесь, на душной улице возле ЦУМа, я, Алишер Ниязий, чувствовал себя призраком.
Мой взгляд зацепился за импровизированный лоток на асфальте. На старом покрывале лежали книги — родные, потрёпанные советские издания. За ними сидела русская старушка в чистеньком, сто раз застиранном платочке и выцветшем ситцевом платье.
Сердце у меня внезапно пропустило удар. Я замер.
«Это же Лидия Васильевна... — пронеслось в голове, и к горлу подступил комок. — Тимофеева Лидия Васильевна. Наша историчка. Боже мой, как она постарела... Как безжалостно бежит время...»
Я всматривался в эти исхудавшие, благородные черты лица. Это она тридцать лет назад с горящими глазами рассказывала нам, школьникам, о величии древних цивилизаций, заставляя любить прошлое этой земли. И теперь она здесь? Продает из дома последнее? Ноги мои налились свинцом. «Подойти или нет? Как заговорить? Не оскорбит ли её мое появление в такой момент?» — мучился я, не в силах сделать ни шагу.
Пока я колебался, к лотку косолаписто подошел мужчина лет сорока пяти.
Он буквально лоснился от сытости. Круглое, холёное лицо, дорогая футболка, туго обтягивающая приличный живот, на пальце — массивная золотая печатка. Он подошёл из чистого, праздного любопытства — так сытый кот лапой трогает сухой лист. Я остался стоять в паре метров, не сводя с обоих глаз. Мне отчаянно хотелось услышать её голос, чтобы окончательно понять: она это или не она?
Холёный покрутил головой и ткнул толстым, ухоженным указательным пальцем в корешок «Таис Афинской» Ивана Ефремова.
— Почем, бабушка, вот эта вещь? — лениво, через плечо спросил он.
— Десять тысяч, сынок, — тихо, почти извиняясь ответила старушка.
Десять тысяч сумов. Даже не доллар. Цена двух лепешек. Говор был похож, но из-за шума проезжающих машин я всё ещё сомневался.
Холёный округлил глаза, в которых явственно читалось искреннее изумление. Для него это была не литература, не философия. Это была старая бумага. Макулатура, которую сдают на килограммы.
— Э-э, бабушка, ты чего? — он снисходительно усмехнулся, покачивая головой. — Какая десять тысяч? За эту старую бумага? Слушай, давай так. Я пакпаю у тебя усе эту маклатуру, — он обвёл рукой всю стопку, где лежали Толстой, Чехов, Некрасов, Горький и Гоголь. — Сколько тут? Штук тридцать? Давай я усе заберу, и ешо десять тысяч сум накину сверху! Дома пригодица.
Слово «маклатуру» он произнёс с характерным, весомым нажимом, точно так же, как такие, как он, произносят слово «пракратура» — с чувством хозяина жизни, который знает цену всему, но не знает ценности ничему.
Старушка вспыхнула. Её бледные щеки покрылись пятнами. Она бережно, дрожащими пальцами взяла в руки Ефремова, словно защищая его от этого сытого взгляда.
— Сынок, да как же... это же не просто бумага, — заговорила она, и в её голосе задрожала вековая обида. — Это же «Таис Афинская»! Это Ефремов писал, великий учёный, мыслитель! А вот это — Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо», это Гоголь, «Мертвые души» и «Ревизор»... Их люди десятилетиями читали, у меня муж по ним лекции читал! Это же ценность...
Холёный посмотрел на неё как на умалишённую. В его мире не существовало Ефремова, а Гоголь не мог стоить дороже пачки сигарет. Он сыто, пренебрежительно хмыкнул, развернулся на пятках и пошёл к своей машине, бросив на ходу:
— Писих старый... Маклатуру жалеет, я ему помочь хатель.
Когда он отошел, я больше не раздумывал. Уверенным, быстрым шагом я подошел к лотку и опустился перед ней на корточки.
— Здравствуйте, Лидия Васильевна, — тихо, с глубоким почтением произнес я, заглядывая ей в глаза.
Старушка вздрогнула и уставилась на меня. В её глазах не было узнавания — только испуг и бесконечная, смертная усталость. Она близоруко прищурилась, всматриваясь в мое лицо, и качнула головой:
— Вы ошиблись, молодой человек... Я не Лидия. Меня Марией Ивановной зовут.
Меня словно окатило холодной водой. Не она. Просто поразительное, горькое сходство, помноженное на мою собственную ностальгию. Лидии Васильевны, возможно, уже давно не было на этом свете. Но глядя на эту чужую мне Марию Ивановну, я вдруг понял, что это ничего не меняет. Перед наступающей темнотой невежества они все были моими учителями.
Я залез во внутренний карман пиджака, достал бумажник и вытащил оттуда пачку стодолларовых купюр. Отсчитал девять штук и добавил к ним несколько банкнот помельче.
— Я забираю всё, — сказал я, протягивая ей деньги. — Здесь девятьсот девяносто девять долларов.
Старушка замерла. Она посмотрела на зелёные банкноты, потом на меня. В её глазах отразился настоящий, неподдельный шок. Эта сумма в сегодняшнем Ташкенте для одинокой пенсионерки была космической. Она мгновенно перекрывала все её долги за коммунальные услуги, закрывала вопросы с лекарствами от давления, лечением суставов и обеспечивала сытую, спокойную жизнь на год вперёд.
— Что вы... молодой человек... зачем? — пролепетала она, боясь прикоснуться к деньгам. — Они же столько не стоят... Это же старые книги...
— Они стоят гораздо больше, поверьте мне, — я мягко улыбнулся и вложил деньги в её натруженную, сухую ладонь. — Просто тот человек не умеет считать. А я умею.
Я бережно упаковал тридцать книг русских классиков в привезенную из Европы дорожную сумку. Пушкин, Гоголь, Толстой, Ефремов... Мой личный улов в городе, который забыл, как и что читать.
…Сейчас я сижу в кабинете своего ташкентского дома, который остался мне от родителей. За окном шумит чужой, сытый, незнакомый мне Ташкент. А на моих полках, рядом с моими собственными романами на английском и французском, теперь стоят эти тридцать томов. Спасённая «маклатура». Моя маленькая, личная победа над наступающей темнотой.
Через неделю после того случая у ЦУМа я всё-таки отыскал в старой записной книжке адрес Лидии Васильевны. Сердце глухо билось в груди, когда я поднимался по знакомой, пахнущей сухой штукатуркой лестнице чиланзарской четырехэтажки. В руке я сжимал букет её любимых осенних астр и коробку хороших конфет. Я так хотел обнять её, рассказать о своих книгах, сказать, что я всё помню.
Но на мой звонок дверь открыла незнакомая молодая женщина-узбечка с младенцем на руках. Из глубины квартиры доносился шум работающего телевизора, детские крики, вопли и запах зирвака. Я автоматически перешел на узбекский язык:
— Здравствуйте. А Лидия Васильевна здесь больше не живет? — спросил я, и цветы в моей руке вдруг показались мне тяжелыми и ненужными.
Женщина посмотрела на меня с легким подозрением, а потом равнодушно качнула головой:
— Нет. Она умерла два года назад. Сын её сразу квартиру нам продал, а сам уехал в Россию на ПМЖ. Говорил, ловить здесь больше нечего.
Мир вокруг меня на мгновение потерял резкость. Сын продал квартиру. Сын той самой женщины, которая учила нас ценить корни.
— Извините... — я пересохшими губами попытался вернуть уходящий призрак. — А от неё... ничего не осталось? Может, книги? У неё была огромная библиотека, редкие исторические труды...
Новая хозяйка наморщила лоб, вспоминая, а потом отмахнулась:
— Ой, да там столько хлама было бумажного! Весь балкон забит. Сын её только ценное забрал, мебель кое-какую, а бумагу эту нам велел выкинуть. Мы три дня мешками выносили к мусорным бакам. Зачем нам чужие старые книги? У нас всё в телефоне есть.
Я спустился во двор и аккуратно положил астры на скамейку у подъезда.
Мария Ивановна у ЦУМа выжила благодаря своим тридцати томам. Лидия Васильевна ушла, и её триста, три тысячи томов превратились в прах на городской свалке, погребенные под слоем пластиковых бутылок и строительного мусора.
...Сейчас я сижу в кабинете своего ташкентского дома, который остался мне от родителей. За окном шумит чужой, сытый, незнакомый мне Ташкент. А на моих полках, рядом с моими собственными романами на английском и французском, теперь стоят эти тридцать томов. Спасённая «маклатура».
Я смотрю на потертые корешки Гоголя, Толстого, Ефремова, и в памяти всплывают кадры исторической хроники, которую нам когда-то показывала Лидия Васильевна. Май 1933 года. Германия. Пронацистски настроенные студенты жгут на площадях книги, объявленные «негерманскими». Адольфу Гитлеру и его идеологам нужны были факельные шествия, приказы штурмовикам, костры из трудов великих классиков и философов, чтобы силой выжечь память нации и превратить людей в послушных, слепых исполнителей своей воли. Им нужно было государственное насилие, чтобы уничтожить мысль.
А здесь... Здесь не нужно приказов сверху. Не нужно штурмовиков и костров. Люди делают это сами. Буднично, добровольно, собственноручно. Гасят свет в своих домах, выбрасывая на помойку культуру, историю и знания, накопленные поколениями — просто потому, что они мешают клеить новые обои или не приносят быстрой прибыли. Обрекают себя на духовную нищету ради хлеба насущного и очередного безликого «смартфона».
Это моя маленькая, личная победа над наступающей темнотой. Но глядя в окно на сияющий неоном город, я понимаю: темнота не просто наступает. Она уже здесь. И страшнее всего то, что открыли ей двери мы сами.