Тени падают в полдень

Глава I

В феврале 1930 года Ашуру и Антуг-Магому арестовали, как «кулаков». Дом их сожгли, и в ту же ночь под конным конвоем пешком вместе с тремя малыми детьми отправили в Грозный в тюрьму. Старшей дочке Пари было 12 лет, сыну Наби 8 лет и младшей дочке Батине 6 лет. Это были первые «кулаки» из аула Кенхи, которых отправили в сибирские лагеря.
Поздно ночью третьего дня вместе с толпой «кулаков» из других аулов они прибыли к старой тюрьме в Грозный, на берегу речки Сунжа. Через неделю объявили приговор - «10 лет лагерей». Всех арестованных и осужденных «кулаков» ночью согнали на станцию для отправки в Сибирь. В вагоны затолкали так много людей, что, если одни сидели или лежали, то другие ждали своей очереди, чтобы сидеть или лежать. Дети плакали, просили пить, есть. В вагонах быстро образовалась антисанитария. Арестанты сами разделили вагон внутри на две половины, повесив разное тряпье. Большую часть вагона определили для женщин и детей, а меньшую для мужчин. Нужду справляли в ведра, которые выносили на каждой станции. Это морально страшно угнетало всех, особенно мучились женщины. Многие не ели по 2-3 дня в пути, чтобы избежать частых хождений по нужде.
В пути заболел Наби, и ему становилось всё хуже. На десятый день вечером Наби умер на руках отца. Ночью, когда эшелон остановился на одной из станций, Антуг-Магома взял тело Наби на руки и стал выносить его из вагона. Ашура, обезумевшая от горя, сначала не отпускала тело мертвого сына, зная, что сейчас его вынесут навсегда из вагона, и больше она его не увидит. Её успокаивали все женщины в вагоне, прося читать молитву. Но Ашура в это время никого не слышала, и только в истерике рыдая, приговаривала: «Мой Наби… Мой Наби… Я не увижу тебя больше!..». На улице в это время завывала метель и из-за темноты ничего не было видно. Конвойный приказал следовать за ним, и они, пробираясь ощупью по сугробам снега, через некоторое время оказались в деревянном помещении станции. Сюда же пришли и несколько других арестантов с телами своих умерших. Дежурный станции, пожилой бородатый человек угрюмого вида, открыл дверь пустой подсобной комнаты и велел положить тела на пол. Рядом с телом Наби положили ещё тела двух стариков и одного грудного малыша, умерших в других вагонах. Двое из них были завернуты в белую ткань (которую кто-то по совету прихватил из дома с собой). Конвоиры успокоили родственников, сказав, что утром умершие будут преданы земле персоналом станции, и что они об этом сказали станционному начальнику.  В это время кто-то спросил: «Как называется станция?..». «Безымянная…», - ответил конвойный, отворачиваясь к выходу. И эшелон, полный человеческого горя, освистываемый вокруг воем и плачем февральской метели, медленно тронулся в темноту, оставив, отмерив на станции фунт лиха бесконечного горя и несчастий приговоренных людей.
Через две недели эшелон с арестантами прибыл на рассвете на станцию Надеждинск. И начали копать землянки, с трудом отрывая куски мерзлой земли кирками. Одни занимались лесозаготовкой для перекрытия землянок, другие копая, строили землянки. Лишь на вторые сутки появились первые укрытые дерном землянки, холодные, сырые… «Не могилы ли роем для себя… В которых тихо, один за другим, умрём…», - думал Антуг-Магома. Его не покидала одна и та же мысль: «Похоронили ли Наби? Хоть бы предали земле… Ничего, что христиане… Бог ведь один над всеми…». Ночью перед сном он думал: «Через некоторое время, когда освободимся, когда станет уже тепло, я пойду на ту станцию и отыщу могилку Наби...». Ему казалось, что это произойдет совсем скоро. Но утром, когда он видел, как соседи хоронили умершего мальчика, то ему представилось, что эта же участь ждёт и детей, Пари и Батина. И стали всё чаще приходить мысли о побеге. Сначала они казались далёкими, неосуществимыми. Но спустя неделю Антуг-Магома сказал Ашуре: «Мы умрём здесь все… Как потеплеет нужно бежать отсюда…». Ашура ничего не ответила. Она испугалась. «Как можно бежать туда, откуда на поезде приехали полмесяца… Лучше умереть здесь, среди людей… Тут хоть похоронят…», - говорила она потом.

Глава II

Поздно ночью весной Ашура и Антуг-Магома с двумя детьми – Пари и Батиной, тайком от всех, ушли в тайгу. Днем они скрывались и спали в лесу, а с наступлением темноты шли вдоль железной дороги. «Голодали, попрошайничали в посёлках…», - рассказывала Ашура. «Иногда из-за голода не могли идти, и обессиленные, по нескольку дней лежали в лесу, находясь между жизнью и смертью. Спасались от волков с помощью факелов и костров. Волки преследовали даже днём. Когда их было много, приходилось останавливаться и разводить костер в лесу. Волки боялись только большого огня».
Через два месяца изнурительного похода заболела Батина. Болезнь быстро наступала на ослабленный из-за постоянного голода организм девочки. Отсутствие каких-либо лекарств, отсутствие всякой возможности найти доктора, ухудшали состояние девочки. С момента начала болезни она ещё две недели кое-как шла со всеми в ночной темноте, падая и вставая. От отчаяния, на свой риск и страх, родители варили разные отвары лесных трав, которые не улучшали состояние ребенка. Наступил момент, когда Батина уже не могла идти из-за слабости. Было уже лето. Под утро остановились около небольшой речки, надеясь, что и Батине станет лучше. Однако, состояние ребенка только ухудшалось. Она похудела сильно. Батина очень боялась смерти с тех пор, как она увидела, как умер Наби в вагоне эшелона. До этого она о смерти не думала. Она вспомнила, что также горел и Наби, что такая же температура была и у него перед смертью. И ей становилось страшно, что и её скоро не станет. Сначала она просила маму не дать ей умереть. Она говорила: «Отведи, мама, от меня смерть…». Однажды, идя по лесу, она спросила: «Мама, а мы увидим по дороге могилу Наби?..». Батина была очень привязана к своей старшей сестре Пари, и на стоянке всё время просила: «Пари, не уходи, пожалуйста, от меня… Пари, ты же не уйдёшь?..». Последние слова Батины, которые она тихо, еле слышно произнесла уже бредя, были: «Мама, не нашли Наби?..». Её иссохшие губы иногда неожиданно вздрагивали, будто она хотела ещё что-то произнести. Антуг-Магома начал читать вслух молитву, держа ладонь Батины: «Ясину, вал куранил хакими…». Он хотел заплакать, но понимал, что плакать нельзя… Он понимал, что нужно читать молитву, и что это важнее плача… Батина ещё слышала произносимые папой магические слова, и вспомнила, что он их читал и в ту холодную ночь, когда умирал Наби… «Зачем их читаешь ты, папа... Ты что, хочешь, чтоб и я умерла, как Наби…», - думала Батина. Эта были последние следы её угасающего сознания.
Потом все трое долго плакали навзрыд. Антуг-Магома, вытерев слёзы, сказал: «Не плачьте… Нужно копать могилу…». И он, топором стал рубить землю, а Ашура и Пари выбрасывали её руками. Когда похоронили Батину, солнце уже садилось. Дрозды начали петь свою громкую красивую песню, голос которой разлетался по всему лесу. Посидев у могилы Батины, последний раз погладив её холмик, все трое тронулись в дорогу вдоль речки, в чистой воде которой уже начали отражаться звёзды и темнота.

Глава III

Зимой 1931 года Ашура, Антуг-Магома и Пари, истощенные, осиротевшие, еле живые добрались пешком до чеченского аула Гехи. Когда они постучались в дом своего кунака Селима в Гехи, он долго разглядывал их, пытаясь узнать, кто это. Кунак был пожилой человек, и знал, что семью Антуг-Магомы отправили в Сибирь. Когда Антуг-Магома рассказывал о бедах, которые их постигли, Селим и его жена плакали. Услышав о несчастьях кунаков Селима, вернувшихся домой из Сибири пешком, жители Гехи ещё несколько дней приходили в его двор, чтобы утешить обездоленных и выразить им своё сочувствие. Селим решил не отпускать кунаков пока из своего дома. Он говорил: «Если вы вернётесь в Кенхи, вас очень быстро схватят там и снова арестуют… Подождите пока здесь…». Пожив полгода у кунака в Гехи, Антуг-Магома, Ашура и Пари пошли к себе в Кенхи. Однажды летом, когда Антуг-Магома среди бела дня косил траву на одном из склонов, приехал на лошади председатель сельсовета, и сказал, что его вызывают в сельсовет. Антуг-Магома сказал: «Если меня решили арестовать, то скажи сразу… Я хоть зайду домой, соберусь в дорогу…». Председатель ответил: «Нет, что ты… Никто тебя не собирается арестовать…». Однако, в помещении сельсовета Антуг-Магому ждали «чекисты» (работники особого отдела милиции), которые тут же арестовали его. Через полчаса туда же в сельсовет аула была доставлена и его жена Ашура, которую тоже арестовали. Обоих в тот же день, не давая собираться, пешком, как и два года назад, погнали под конвоем в Сорж-Калу (Грозный). Их дочку Пари оставили. Её забрали родственники к себе. В Грозном в той же тюрьме на берегу речки Сунжа им зачитали приговор: «… Ашуре 12 лет лагерей», «… Антуг-Магоме 12 лет лагерей».

Глава IV

В пути Антуг-Магома и Ашура узнали, что их эшелон следует намного дальше тех мест, откуда они бежали два года назад. И когда Антуг-Магома от конвойных услышал «На Колыму…», по телу пробежала дрожь, и он подумал: «Это смерть… Домой уже не вернешься…». Однажды конвойные объявили, что эшелон прибыл на конечную станцию. Женщин отделили от мужчин и отправили пешком под конвоем в женский лагерь, который находился по словам конвойных в 120 верстах. Ашура заплакала, прощаясь с мужем, и сказала: «Пусть Бог бережет тебя! Увидимся снова, если суждено будет… Береги себя!..».
Там в тайге, на лесоповале Ашуре ампутировали все пальцы ног из-за обморожения, и её на оставшийся срок перевели в тюрьму НКВД в Магадан. Это случилось на пятый год заключения. Она убирала коридоры и дворы тюрьмы в составе хозяйственного отряда заключенных. Ашура рассказывала, что от тоски и душевного страдания она во время прогулок в тюрьме пыталась спрашивать у узников на родном языке: «Нет ли среди вас моих земляков?». Надзиратели строго запрещали узникам перекликаться через высокие стены дворов во время прогулок и в тюремных камерах. За это наказывали безжалостно. Но иногда, видя жуткие условия содержания, и страдания узников, надзиратели разрешали женщинам или старикам в тюрьме петь молитвы на родном языке. Ашура рассказывала, что она во время прогулок поочерёдно пела, сначала короткую молитву на арабском, а потом на родном языке добавляла: «Нет ли среди вас моих земляков?..». Чаще всего эти молитвы оставались безответными. Но однажды, во время подметания коридоров тюрьмы Ашуре ответил узник на чеченском языке: «Я Муртаз-Али из Химоя. Вши и тиф съедают нас. Нет ли возможности передать нам дуст хоть немного?». Через некоторое время надзиратель заподозрил, что молитвы вслух в коридоре и камере ничто иное, как переговоры на родном языке узников, и запретил Ашуре вообще их петь вслух. Ашура рассказывала, что они успели сказать только: «Если вернёшься домой, передай моим родственникам, что я умер здесь».
Жизнь узников этой тюрьмы заканчивалась, как правило, смертью, и очень редко живого, вышедшего отсюда узника сменял новый. Таким счастливчикам завидовали остающиеся умирать в лагере, провожая их на родину домой.
Обычно в тюремном дворе тени от часовых вышек падали на двор ровно в полдень, а в тюремном коридоре лучи солнца через окно тоже падали ровно в полдень на пол коридора… И Ашура в полдень всегда ориентировалась на эти тени во дворе или солнечный свет в коридоре, собираясь совершить молитву. Если находилась во дворе, то на тени дворе, если находилась в помещении корпуса, то на солнечный свет в коридоре. По движению теней и солнечного света Ашура знала, опаздывает ли она на молитву или время ещё не наступило. Если тени во дворе подходили к середине стен, то наступало время уже следующей предвечерней молитвы. Труднее всего было в пасмурную несолнечную погоду, когда не было ни теней, ни солнечного света. В такое время Ашура молилась, ориентируясь примерно. Направление молитвы тоже было ею определено по-своему, - в полдень она становилась лицом к солнцу. И это она считала правильным. И всегда говорила: «Если ошиблась, то бог поправить…».
В начале февраля 1944 года Ашура после отбывания двенадцати лет тюрьмы была освобождена. На её вопросы о судьбе мужа, который тоже был в другом лагере на Колыме, ей отвечали: «Не положено» или «Не знаем». Когда эшелон, на котором она возвращалась из Колымы домой, остановился на станции «Кинель» под Куйбышевом, там же остановился встречный эшелон, полный людей: женщин, детей, мужчин, стариков под вооруженным конвоем в каждом вагоне. По речи пассажиров Ашура поняла, что это чеченцы и ингуши, и спросила: «Куда вы едете?». Ей ответили, что их насильно выселили из родных аулов и везут в Сибирь. Оказалось, что в том самом вагоне, который остановился рядом с вагоном Ашуры ехали жители Шаройского района ЧИАССР, откуда и она родом. Ашура рассказала, что она из Кенхи и возвращается из тюрьмы из Сибири. Вдруг из вагона, высунувшись из окошка, начала кричать молодая женщина на родном языке: «Мама, мама. Я же твоя дочка Пари…». Видя эти странные и шумные переговоры, конвой предупредил прекратить общение. Но мать и дочь невозможно было остановить. Пари была подростком, когда её родителей арестовали повторно и отправили в Сибирь. Она выросла и вышла замуж за жителя соседнего села Химой. Теперь Пари в этом поезде вместе с семьей мужа и другими депортированными чеченцами ехала в Сибирь. Она плакала, кричала и рвалась к матери, которую она не видела двенадцать лет. Конвой, в конце концов, решил высадить Ашуру из вагона, в котором она следовала домой на Кавказ, и пересадил в вагон с дочерью, тут же включив её в список депортированных, и отправил в Сибирь (узники ещё точно не знали, куда именно их везут… Они были уверены, что их везут в Сибирь, как и во все времена). В родной аул Кенхи Ашура и Пари вернулись только спустя ещё тринадцать лет, проведенных в депортации в Талды-Курганской области в Казахстане.

Глава V

Антуг-Магому привели вместе с другими на рудник «Среднекан», где только-только начиналась золотодобыча, и где он отбыл 14 лет лагерей (2 года ему добавили в наказание). Золотоносную руду добывали вручную из рыхлых горных пород и песков в руслах и поймах рек.  Антуг-Магома освободился в 1946 году, и по возвращении на родину полгода жил у потомков своего кунака Селима, которого уже не было в живых, в Гехи, помогая им по хозяйству. В Кенхи каждую пятницу он приходил в аульскую мечеть на молитву, с большой белой бородой, в каракулевой шапке и коричневом плаще. Это был высокий старик. Он был всегда немногословен, но иногда рассказывал о своей лагерной жизни: «В лагере важно было выполнить норму по копанию и доставке руды… От этого зависела твоя жизнь, потому что питание заключенному отпускали в зависимости от выполнения нормы выработки. Вся работа была ручная. Из инструментов только кирка, лом, лопата, тачка… Я, благодаря богу, постоянно перевыполнял нормы, и питание получал более-менее… Это меня сильно поддерживало. Мужики умирали каждый день десятками. Особенно зимой. Голод, недостаток питания и изнурительный труд сверх нормы были причиной ежедневных смертей. Голодный не был в состоянии выполнить норму. Следовательно, он получал всё меньше и меньше пищевого пайка. И в один из дней наступал конец. Жизнь узника угасала. У нас даже был свой морг, подсобное помещение, куда клали на пол каждый день умерших. И я каждый день, выходя на работу, и возвращаясь с работы в барак, заходил в морг, нет ли там земляков или знакомых. Выходя оттуда, я каждый раз думал: «Хоть бы я умер зимой…». Летом там всегда стоял тяжелый запах разлагающихся трупов. Умерших не хоронили в тот же день. Ждали пока накопится какое-то количество трупов. Зимой они лежали там и неделю, Но запаха уже не было зимой. Однажды в нашем отряде появился пожилой русский человек, Семен Михайлович. Он был грамотный, но слабый здоровьем. Я заметил, что он не выполняет даже половины своей нормы в день, и получает очень мизерную еду. Мне его стало очень жалко, и я каждый день отдавал ему еду со своего пайка. При этом ему было очень неудобно передо мной каждый день получать еду. Я решил тогда выполнять и за него норму вместе с ним. Так было удобнее для него, и для меня. Так продолжалось года два. Однажды в лагере пошёл слух, что Семена Михайловича поставили на должность фельдшера. Моей радости не было конца. Он имел большие права в судьбе заключенных. Я боялся даже разговаривать с ним при встрече, рискуя вызвать подозрения лагерного начальства. Но когда я записался на очередь к нему, и мы остались одни в помещении, я попросил: «Семен, помоги мне освободиться! Отправь меня, пожалуйста, домой! У меня дома ребёнок-сирота… Жена тоже здесь на Колыме, в другом лагере… Не знаю даже живая ли она… Бог тебя наградит, Семён…». Семен Михайлович тихо, но коротко ответил: «Этого я не смогу сделать при всём моём желании… Но я смогу помочь тебе остаться живым до окончания твоего срока здесь… Тебе еще четыре долгих года отбывать…». Я поблагодарил Семёна Михайловича, и вышел. Через неделю меня перевели в лагерный свинарник. Он находился в 6 верстах от нашего рудника. Я стал фуражиром, заменив на этом месте освободившегося латыша Урмаса. Я каждый день варил кашу свиньям. И в моей телеге и в бочке для раздачи каши всегда оставались остывшие, высохшие слои (корка) вкусной каши из комбикорма. В конце дня, обычно вечером, я соскабливал стенки бочки изнутри и набиралась небольшая кучка вкусной кашной корки. Вдобавок я получал и свой мизерный пищевой паек. Но главное, - работа не отбирала у меня столько сил, сколько уходило на руднике. Там неизвестно, что со мной было бы. И я благодарю всегда Семена Михайловича, и Бога. Действительно, я остался жив, благополучно вернулся на Кавказ, домой… А там, на руднике, рассказывали свидетели, что после моего перевода стало ещё тяжелее. Кого я знал, почти все померли от голода и болезней». Помолчав немного, он, улыбаясь, добавлял: «Ребята, если на земле возможно подобие ада, то этот ад был там… Упаси нас бог от ада!..».