Такие люди редко рождаются. Самуил Галкин

Он был талантливым поэтом, мудрым евреем и, что так редко среди тех и других, оказался везучим человеком. Замечательные родители, памяти которых он никогда не изменял. Очень рано нашёл своё призвание. Удалось увидеть на сцене постановки своих пьес. Будучи арестованным в 1949 году вместе с другими по делу Еврейского Антифашистского Комитета, по причине случившегося инфаркта попал в тюремную больницу и хотя испил свою чашу горя, знал нелёгкие годы тюремной и лагерной жизни, но избежал расстрела, вернулся к любимым людям – жене и детям. Готовый обнять весь мир, и сам был окружён любовью. Последнее же чудо было несравнимо ни с чем: Галкин в начале марта 1958 года получил известие, что подписан, наконец, к печати его большой поэтический сборник на русском языке. И за два с половиной года до смерти Галкин держал в руках книгу «Стихи, баллады и драмы» тиражом в 20 000 экземпляров. Многие из поэтов, о которых я писал не дожили до этого  счастливого дня.
Он не мыслил для себя возможности жить без стихов и воспринимать мир вне поэзии…  В этом единстве человека и поэта – натуры и целеустремленности – и таилась сила таланта Галкина. Анна Ахматова говорила о Галкине: «Такие люди редко рождаются. Он был само совершенство. И какой поэт! От меня долго скрывали его смерть»
Самуил Галкин, смог сказать: «Я верил, что кому-то я радость несу!».

ДОРОЖЕНЬКА

Есть дороженька одна –
От порога до окна,
От окна и до порога
Вот и вся моя дорога.

Я по ней хожу, хожу,
Ей про горе расскажу,
Расскажу про все тревоги
Той дороженьке-дороге.

Есть дороженька одна,
Не коротка, не длинна,
Но по ней ходили много,
И печальна та дорога.

Я теперь по ней хожу,
Неотрывно вдаль гляжу.
Что ж я вижу там вдали:
Нет ни неба, ни земли.

Есть дороженька одна –
От порога до окна,
От окна и до порога
Вот и вся моя дорога.

ПЛАТОЧЕК

Простой платочек, кажется – и что ж?
А вдруг повеяло таким знакомым,
Что сердце замерло, по телу – дрожь
Прошла, и дорогим запахло – домом:

Рукой, что не касался я давно,
Дыханьем, что давно не обжигало,
Углами дома, где меня не стало,
Всем счастием, что было мне дано.

Стою, смотрю, вздыхаю – сам не свой.
Такой он тоненький и невесомый;
Твоим живым дыханием несомый,
Сдается мне, что он и сам живой.

Как голубь сизый машет он крылом –
Ему по цвету и по нраву равный,
Да и с каемочкой такой забавной,
Что оторваться от нее с трудом.

Но пусть не голубь сизый, не крыло,
А только перышко с гнезда родного,
Мне утешения не надобно иного,
Когда на сердце станет тяжело.


***

Друзья мои, живущие на воле,
Я вижу вас во сне и наяву,
Когда ж душа сжимается от боли,
Жена, тебя, одну тебя, зову.

Проходишь ты незримая, святая,
Сквозь толщу стен – тебе преграды нет;
Дозор суровый, двери охраняя,
Он не заметит твой волшебный след.

Вот ты вошла… Окинув долгим взглядом
Цементный пол, решетку за окном,
Ты, затаив слезу, садишься рядом,
Готовая поведать мне о том,

Что без меня и солнце тускло светит,
Что в тягость день, как вечность длится ночь,
Зато никто, никто уж не заметит
Тебе как трудно горе превозмочь.

И ты твердишь: «Не надо плакать, милый,
Дай руку мне, ты крепким, стойким будь.
Дай руку мне – у нас достанет силы,
Чтоб это море бед перешагнуть.

Перед тобой откроются ворота,
И улыбнется жизнь тебе опять,
И солнце будет ждать у поворота,
А дома – я в тревоге буду ждать».

Вдруг взгляд в волчок – и ты ушла, уплыла.
И вновь один – сиди и чуда жди.
Но ты была, меня благословила
На подвиг и на радость впереди.

Благодарю тебя, моя подруга,
Благодарю за верность, за любовь,
Ты в час тяжелый моего недуга
Пришла и к жизни я вернулся вновь.
               

СКУРАТОВ-БЕРИЯ

Вы не глядите на меня,
Когда бреду, бедой подкошен,
Когда из вечного огня
Во тьму кромешную я брошен,

Когда весь мир, венчанный мной,
На горе мне развенчан мною,
Когда звезду зову впервой
Непутеводною звездою.

Какая боль, какой разлад,
Что больше нету сил сцепленья,
И некуда мне бросить взгляд,
Не указав на преступленье.

Моё, его – не все ль равно?
Мы в этом деле все повинны.
Мы горе пьем, увидим дно
И не искупим половины.

Был похвалами полон рот,
А истину сказать не смея,
Закрыв глаза, мы шли вперед,
От слов восторженных немея,

Покуда не сомкнулся круг,
Откуда выхода не сыщем,
Где вдруг увидел друга – друг
С душой обкраденной и нищей.

Был человек, но он оглох
К трепещущей душе народной,
Чей стон считался как подвох,
Кивок – как сговор преисподней.

Невинный взгляд, сплетенье слов,
Вождю где не воскурен ладан,
Как разрушенье всех основ
Его судилищем разгадан.

И был убит иль заклеймен
Суливший миру доли лучшей,
Чем мир, где лучший заключен
За проволокою колючей.

А хор певцов, добивши честь
Иль совестишку глубже спрятав,
Поет хвалу тому, кто есть
Нам и вельможнейший Скуратов.

От дольних нив до стен Кремля
И от Кремля до дольних пашен –
«Да будет свет!» – вопит земля
Над пятизвездьем древних башен!