Дед Пахом и его дар

Из цикла:Деревенские байки Кузьмича

Из чащи они выходили неспешно: усталые, но довольные. Добыча за плечами, разговор степенный, как будто сам лес после удачного дня становился тише и уважительнее.
Навстречу — трое охотников.
— Здорово, мужики! Ну как промысел?
— Да ничего, грех жаловаться.
— Тогда, может, отметим трофей? За братию охотничью!
Не долго думая, развели костерок. Сели кругом, будто издавна знакомы. Каждый достал по бутылке. Стекло тихо звякнуло — коротко, но с каким-то лесным согласием.
И тут замечают:
— Пахом… а ты чего это?
Пахом тяжело вздохнул, снял кепку, почесал затылок.
— Эх, мужики… Жена, как обычно, шмон устроила. Всё изъяла подчистую. Сказала: «На охоту — с ружьём, а не с бутылкой». Ни грамма не оставила.
Кузьмич усмехнулся:
— Бабы они такие… Ну да ладно, что есть — то и наше. Наливай!
Но Пахом вдруг поднял ладонь.
— Не-не, братцы. Я на халяву не привыкший. Давайте по-честному.
Он прищурился:
— Завяжите мне глаза. Дайте любую дичь. Я скажу — что за зверь, сколько лет, и чем взят. Угадаю — стакан до краёв.
Улыбнулся криво:
— А если переберу… бывает, сам потом не верю, что говорил.
Мужики переглянулись. Посмеялись. Но интерес пересилил.
— Идёт!
Пахому завязали глаза.
Первым подали зайца.
Он провёл пальцами медленно, почти бережно — как будто слушал.
— Заяц. Лет шесть. Бит ножом.
Точно.
Налили.
Подали утку.
— Кряква. Три года. Дробью.
Попал.
Ещё налили.
Косуля, лиса, кабан…
Каждый раз — без паузы, без сомнения. Словно он не щупал добычу, а читал её судьбу.
Сначала смеялись. Потом перестали перебивать. Потом замолчали вовсе.
У костра стало тесно от тишины.
И только Пахом говорил — спокойно, уверенно, будто ему открыли то, что другим не показывают.
К вечеру он уже не был просто мужиком с ружьём.
Он стал чем-то вроде лесного знающего — странного, почти легендарного.
Его аккуратно посадили в машину. Везли бережно, как редкость, которую не до конца понимают, но уже уважают.
Жена встретила молча. Без слов раздела, уложила спать.
Утром у колодца собрались бабы.
Первая вздыхает:
— Ой, бабоньки… чудо. Мой ушёл с бутылкой — вернулся ни в одном глазу. Тихий, как никогда.
Вторая кивает:
— И мой такой же. Словно подменили.
Третья — Пахомова — молчит дольше всех.
Потом говорит устало:
— А мой… вообще без ничего уехал. Я всё дома отобрала. Думала — хоть раз трезвый вернётся.
Пауза.
— А ночью его еле живого приволокли…
— Да ты что?!
Она кивает.
— А это ещё полбеды…
Голос у неё становится тише:
— Ночью просыпаюсь — а он мне рукой по боку водит… ниже сполз… и шепчет, как будто сам с собой разговаривает:
— Тихо… тихо… это ёж… сорок лет… жизнью битый… случай тяжёлый…
Бабы застыли.
— Пахом! Ты что, совсем разум потерял?!
А он только улыбнулся во сне — спокойно, счастливо, будто наконец-то нашёл своё место в этом мире.
И больше ничего не сказал.