Грань света. Гл. 26. Канопа

Я вернулся в Петербург в конце лета. Город встретил привычным шумом — Невский гудел, витрины сияли, люди спешили, будто ничего не произошло. Только я шёл иначе. Как будто между мной и всем этим миром натянули прозрачную плёнку.

Через неделю я уже сидел в офисе турфирмы — телефон звонил без перерыва.
— Нам нужен отель с собственным пляжем, недорого, — раздражённо сказала женщина. — И без этих… арабов.
Я открыл каталог.
— В Хургаде есть вариант. Пять звёзд, первая линия.

Объясняя разницу между «всё включено» и «ультра всё включено», я поймал себя на мысли: продаю людям то, где сам только что был — и ничего не понял.
— Молодой человек, вы меня слушаете?
Я кивнул, хотя она этого не видела.

Позже выяснилось, что я перепутал линию отеля. Ситуацию удалось быстро исправить, но раньше я таких ошибок не допускал.
Директор сказал коротко:
— Внимательнее.

Домой я возвращался по Невскому, глядя на людей так, словно они двигались в другом измерении.

Иногда я встречался с друзьями, заходил к Денису в общежитие. О трагедии мы больше не говорили — она осталась где-то между нами. Так прошло почти два года. Особенно важными стали разговоры с Владиславом о духовном и мистическом. Я рассказал ему о событиях в Тверской области и своих переживаниях.

Однажды Владислав неожиданно зацепился за пирамиду и мумию в Торжке. Оказалось, он сам недавно ездил в Египет — не как турист, а по каким-то делам.

— Пирамиды и мумии — это сильные образы, — сказал Владислав. — Если тебя к ним так тянет, значит, в этом что-то есть. Разберись с этим сам.
Я удивлённо посмотрел на него.
— В смысле, что мне действительно нужно поехать туда? Ты думаешь, это для меня важно?
— Думаю, да, — ответил он, посмотрев на меня с улыбкой. — Не всегда мы видим чётко, но когда такие вещи, как пирамиды или мумии — что-то из древнего мира — вдруг начинают всплывать в твоей жизни, стоит прислушаться.

Он говорил спокойно. Я заметил, как он машинально крутил в пальцах ложку — металл тихо звякал о край чашки, словно проверял его слова на прочность. Влад всегда так делал, когда не хотел звучать категорично.

Я задумался. В голове мелькнули мои переживания, истории о Торжке, и я понял, что эти символы действительно начинают обретать значение.
— Да… — сказал я после паузы. — Мне нужно туда поехать.

В августе 1998 года одна петербургская туристическая компания организовала рекламный тур в Египет на 11 дней. Когда мы приземлились в Хургаде и оказались в роскошных пятизвёздочных отелях, стало очевидно, что для большинства участников это просто удобная возможность отдохнуть подешевле. Посетив пару отелей для галочки, они быстро осели на пляжах и в барах с коктейлями, посвятив вечера расслаблению.

Я был рад, что у меня оказалось целых девять свободных дней, и первым делом заглянул в ближайшую туристическую фирму. Тур в Луксор оказался на завтра, и я, не раздумывая, купил его. Пирамиды подождут, подумал я, сделаю их вишенкой на торте в конце поездки.

Автобус шёл через пустыню, и за окном тянулись бескрайние пески. Я видел её прежде лишь во сне — когда однажды упал в неё огромной головой. Высокие дюны, залитые солнцем, казались не просто частью ландшафта, а миром, существующим по своим законам и скрывающим в себе нечто неизведанное.

Затем автобус повёз нас вдоль Нила. Мне становилось всё труднее дышать от волнения. В этих пейзажах было что-то пугающе простое. Как будто я слишком быстро к ним привык. Поля папируса, тростник, каналы и канавки выглядели неизменными, будто время здесь почти не коснулось земли. К полудню мы подъехали к Луксору.

Нас встретил энергичный парень лет двадцати восьми по имени Мина. Он вёл экскурсию с огоньком и говорил по-русски почти без акцента. Мина говорил, что для древних египтян боги были не предметом поклонения, а живыми силами — от Ра до Анубиса, — и что фараоны поддерживали Маат, удерживая мир от хаоса. Его рассказ звучал не как экскурсия, а как память о чём-то ещё существующем.

Во время рассказа его взгляд несколько раз задержался на мне, и на мгновение мне показалось, что между нами возникла невидимая связь.

В храме Карнака на меня обрушилась странная тоска — не просто подавленность, а чувство, которое приходилось сжимать внутри, не понимая его происхождения. В то же время я ощущал неожиданный прилив сил. Я не стал сопротивляться и сел в тени огромной стены, покрытой иероглифами.

Вокруг шла привычная экскурсия, но для меня это был не просто осмотр. Я сидел в тени стены и вдруг понял: мне не нужно ничего объяснять. Всё было слишком ясным — и от этого тревожным.

Когда другие туристы увлеклись бегом вокруг гигантского скарабея в надежде на счастье и удачу, гид подошёл ко мне.
— Здравствуйте, меня зовут Мина, — снова представился он.
— Здравствуйте, — ответил я. — Даниил.
— Давайте я вас сфотографирую на фоне этой стены?
— Спасибо, — согласился я.

Вернув мне фотоаппарат, он не торопился продолжать, будто подбирал слова.
— Нам нужно поговорить, Даниил. Давайте встретимся после экскурсии, перед отправлением автобуса.
— Давайте, — согласился я, хотя внутри осталось странное ощущение, будто разговор уже состоялся раньше.

Автобус отправлялся в Хургаду в пять вечера, и нам предстояло ещё посетить Колоссы Мемнона и Долину Царей. Подземные гробницы казались мне более мистическими, чем всё увиденное прежде, но странная тяжесть постепенно уходила. Я смотрел на пробитые в скале туннели и на яркие сцены на стенах — тысячелетия прошли, а жизнь на них оставалась живой. Это было словно окно в мир, который так и не исчез.

В конце экскурсии по Долине Царей нам дали минут сорок свободного времени. Я стал блуждать между холмами и скалами и неожиданно наткнулся на какую-то могилу — то ли жреца, то ли сановника. Лестница уходила куда-то глубоко, и никто её не охранял. Пройдя несколько шагов, я вдруг увидел, что прямо на ступеньках стоит канопа.

Я остановился. Вдали, на одном из холмов, медленно двигалась фигура охранника. Он был далеко, но пространство Долины открытое — здесь видно всё.

Обычно я никогда не брал чужого. Я даже оглянулся — вокруг никого не было. Внутри на секунду возникло короткое, почти детское: «А если?..» Сердце ударило чуть сильнее. Но тут на меня нахлынула какая-то странная блажь, и я взял эту канопу, уже думая о том, как буду провозить её через таможню и что с ней потом делать. Меня поразило это внезапно проснувшееся чувство азарта — будто я стал кем-то другим, расхитителем гробниц, которому неведомо чувство вины.

Не успел я подняться наверх и отойти всего пару десятков метров, как канопа вдруг начала тяжелеть с каждым шагом. Сначала я не придал этому значения — решил, что просто устала рука. Я переложил её в другую — стало ещё тяжелее. Плечо неприятно заныло, дыхание сбилось, хотя идти было совсем недалеко.

Песок под ногами вдруг стал звучать слишком громко — будто я шёл не по земле, а по пустой кости.

Я поднял глаза на холм. Охранник стоял неподвижно.
Расстояние было слишком большим, чтобы различить лицо. И всё же на одно мгновение мне показалось, что он смотрит прямо в мою сторону. Я не мог понять — это действительно так или мне только кажется. В груди стало холодно — как перед чем-то неизбежным.

Тяжесть продолжала нарастать. Пальцы слегка подрагивали, как будто я держал что-то гораздо тяжелее обычного предмета.

Мне пришлось сесть в тень скалы и поставить её рядом. Ладони были влажными. И вдруг — без звука, без направления, где-то внутри — я услышал голос. Он говорил на языке, которого я не знал, но смысл был понятен.
— Ты уже взял.

Казалось, что он не угрожал, а просто констатировал.
В груди стало пусто.
Я сидел, не двигаясь.
— Зачем? — прозвучало дальше.
Ответа у меня не было.
— Мой покой и так нарушили. Не будь причастен.

Слова отозвались во мне чем-то простым и правильным. Я вдруг вспомнил мумию в музее в Торжке — высохшую, безымянную. И ту тяжёлую мысль, которая тогда пришла: мёртвых нельзя тревожить.

Я поднялся и пошёл обратно. С каждым шагом становилось легче. Когда я поставил канопу на прежнее место, рука больше не дрожала.
План контрабанды распался быстрее, чем я успел признать, что он у меня уже был.
Я снова посмотрел на холм. Никто меня не остановил.
Охранник уже шёл дальше.

В 16:30 я стоял у киоска с сувенирами, разглядывая фигурки. На секунду задержал в руках скарабея, потом вернул его продавцу. Я пока не мог решить что именно хочу купить, и в конце концов отошёл в сторону и встал в тени — ждать автобус. Я всё ещё думал о канопе — о том, как легко её взял и как быстро вернул.

— Как тебе Долина Царей? — голос Мины вырвал меня из задумчивости.
— Потрясающе, — ответил я. — Там как-то даже веселее, чем здесь. Хотя, вроде бы, это кладбище… А тут — храмы.
— Ты скоро поймёшь, — сказал он.
И замолчал.

Я почувствовал, как внутри поднимается беспокойство.
Он сделал паузу, глядя на меня.
— Ты планируешь посетить пирамиды в Гизе?
— Конечно, — ответил я.
— Кстати, покажи мне свой паспорт, — неожиданно спросил он.

Я немало удивился, но всё же протянул ему его. Он открыл первую страницу и пару минут изучал мою фотографию и, как казалось, что-то считал в голове. Наконец он вернул мне его и сказал:
— Прежде чем идти к пирамидам, зайди в Каирский музей и найди там Бишоя. Если не сможешь, покажи эту записку кому-нибудь — они помогут.
Он протянул мне записку, и я послушно взял её.
— Может быть, там тебе станет понятнее.

Перед тем как я сел в автобус, он вдруг схватил меня за руку и притянул к себе. Он обнял меня крепко, почти неловко. Я почувствовал запах его рубашки — смесь пыли и чего-то пряного.
— Я тебя узнал. Ты вспомнишь. Это нужно увидеть самому.
— Хорошо, — ответил я, хотя сам не понимал, что обещаю.

Автобус двинулся по дороге, и всё, о чём я мог думать, — это его слова. Мы ехали мимо Нила, мимо пустыни, но в моей голове крутились его странные фразы. Я чувствовал, что упускаю смысл его слов, но не мог сформулировать — какой.
Наконец усталость взяла своё, и, облокотившись на окно, я провалился в сон.
Во время долгой дороги из Луксора до Хургады мне приснилось вот что…

Я нахожусь в большом храме, окружённом колоннами. Свет проникает через проёмы, освещая символы на стенах. В воздухе — запах ладана и тихая музыка: флейта, арфа, глухие удары барабанов. Где-то слышится хор голосов.

Меня готовят к церемонии. На мне белоснежная льняная туника, пояс туго охватывает талию — чуть туже, чем нужно. На голову надевают повязку с символами, шнуры ложатся на плечи. Я чувствую, как чьи-то руки поправляют ткань, выравнивают складки, задерживаются на мгновение дольше, чем требуется. Сандалии на ногах, амулеты на груди. Парик с золотыми нитями завершает облачение. Всё сделано аккуратно. И без моего участия. Я был частью действия, но не его автором.

Ко мне обращаются на древнеегипетском. Я пытаюсь повернуть голову и взглянуть на говорящего, но не могу. Шея словно не слушается меня. Движение начинается — и тут же обрывается. Я снова оказываюсь в исходном положении, как будто кто-то мягко возвращает меня назад. И тогда я понимаю: всё происходило слишком ясно, чтобы назвать это просто сном.

На въезде в Хургаду меня разбудили. Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь. Внутри ещё сохранялось ощущение чужого присутствия — спокойного и настойчивого.

Это могло быть всего лишь переутомлением и впечатлениями дня — слишком насыщенного, чтобы разум смог сразу его отпустить.
Войдя в бунгало, я рухнул на кровать, не раздеваясь, и проспал до утра.