Госпиталь

Больницы, госпитали и прочие заведения, где человек временно перестаёт принадлежать самому себе, всегда оставляют после себя странное послевкусие. С одной стороны — тревогу. Не острую, а вязкую, как бы я ее назвал. С другой — ощущение, что ты случайно заглянул за кулисы совершенно обыкновенной повседневности.

Недаром многие писатели любили медицинские учреждения больше, чем сами пациенты. Как Антон Павлович или Михаил Афанасьевич. И вот волей случая мне тоже выпал шанс ненадолго переселиться из мира здоровых людей в этот особый заповедник человеческих странностей.

Несколько дней я провёл в госпитале лицевой хирургии ветеранов войн. Уже от одного названия мне стало как-то не по себе. По ощущениям, оно звучало не как место лечения, а как название романа, который заканчивается плохо для всех героев сразу. Однако внутри всё оказалось вполне прилично. Светло, чисто и даже местами уютно. Единственное, что напоминало о суровой реальности, — бесконечные очереди в кабинеты. Очереди были настолько длинными, будто люди занимали их ещё при Брежневе и просто не расходились, создавая ощущение нахождения в романе Сорокина.
Меня определили на третий этаж, прямо над операционными. Иногда снизу доносились какие-то звуки и лязг, отчего воображение сразу начинало работать быстрее положенного. Соседи по палате подобрались колоритные.

Первым был мужчина с тяжелейшим отитом, который грозил перерасти в менингит. Болезнь была настолько запущенной, что слышал он, примерно, как подводная лодка на глубине. При этом выглядел он человеком, достаточно уверенным.

Вторым оказался глухой дед-армянин. Каждый вечер он приносил с ужина несколько стаканов ряженки и методично выпивал их перед сном. Медсестре он однажды объяснил свою привычку просто:

— Для сладких и полных радости снов.

Третий старик выглядел самым благополучным. Он попал сюда всего лишь исправлять носовую перегородку и держался с достоинством человека, который случайно заехал не в тот санаторий. Все три дня я наблюдал за этим маленьким обществом.

И больше всего мне было жалко именно мужчину с отитом. Не потому, что ему было хуже остальных. Просто в больнице особенно заметно, как быстро с человека слетает всё лишнее. Работа, статус, привычки, показная уверенность — всё остаётся где-то за проходной.

Наверное, поэтому больницы так любят писатели. Здесь невозможно долго притворяться. Здесь человек становится короче своей биографии и честнее своего характера. А литература, если подумать, занимается примерно тем же самым.

В последний вечер глухой дедушка решил прогуляться по территории госпиталя, как он всегда любил. Гулял он всегда долго. Медсёстры постоянно жаловались, что его невозможно застать в палате и вовремя привести на процедуры. Но ему, как мне казалось, было совершенно всё равно.

Он медленно обходил небольшой сквер, иногда выходил за ворота в ближайший магазин, а потом так же неспешно возвращался обратно. О его возвращении обычно узнавали заранее: с третьего этажа было слышно, как его палка отстукивает по лестнице. С каждым пролётом этот звук становился громче и отчётливее, будто предупреждал всех, что старик снова идёт к себе.

Когда он вернулся, как раз начался ужин. На подносах стояли запечённые яблоки, гречневая каша с плотным кусочком, похожим на кирпич, курицы и ряженка.
 
Перед сном к нам зашёл дежурный врач. Мы уже лежали в своих кроватях, готовясь ко сну.

— Как самочувствие? — спросил он.

Дедушка повернул голову и переспросил:

— Что? На процедуры зовёте?

— Нет. Спрашиваю, как вы себя чувствуете.

Старик немного помолчал и ответил:

— Пока живой. Нормально.

Вскоре в палате погасили свет. Все улеглись спать. Но утром проснулись не все.

Несмотря на свою удивительную крепость, он не встал с больничной койки. Ещё вечером он ходил по дорожкам госпиталя, стучал палкой по ступенькам, спорил с медсёстрами и брал лишний стаканчик ряженки. Однако, после случившегося, я был уверен, что теперь он наблюдает самые сладкие и полные радости сны.