Что сейчас в деревне Гадюкино

Знаете это чувство, когда открываешь свежий номер толстого литературного журнала, читаешь лауреата очередной премии и ловишь себя на мысли, что перед тобой не поэзия, а распечатка разговора с диктофона в очереди к психотерапевту? Когда текст, гордо именуемый верлибром, звучит как неуклюжая попытка первокурсника объяснить, что он думает о бренности бытия, но словарный запас позволяет только описывать третий подъезд, запах мочи и собственный пуп? Вот это ощущение, которое вы испытываете, стыдливо оглядываясь, не подумал ли кто о вас плохо, называется читательской интуицией. А люди, которые убеждают вас, что это и есть вершина современной русской поэзии, называются критиками. И они не просто ошибаются, они работают на результат, и результат этот столь же непригляден, как содержание их любимых текстов.

Давайте называть вещи своими именами, без всех этих вежливых реверансов в сторону актуального искусства. На протяжении двух десятилетий в российской словесности происходит методичная, старательная, можно сказать ритуальная зачистка территории от всего, что звучит, дышит и требует от автора хоть какого-то мастерства. На пьедестал вознесены изнасилованные белые стихи и неказистые верлибры, в которых рифма объявлена пережитком проклятого прошлого, ритм и фонетика объявлены оковами для свободной мысли, а высокий слог стал преступлением против демократии. Если ты умеешь складывать строчки так, чтобы они западали в душу, значит ты эпигон и ретроград. Если же ты выдаёшь на-гора три страницы рваного текста, где лирический герой рефлексирует дискурс собственных гениталий на фоне панельки, а синтаксис ломается через колено, ты немедленно становишься гением, новатором и обладателем гранта на развитие актуальной культуры. И не нужно делать вид, будто это случайность. Никакой случайности тут нет.

За этим безобразием стоит плотная, спаянная завистью и идеологической установкой тусовка критиков, литературных продюсеров и вечных резидентов поэтических фестивалей, которые выстроили себе уютный междусобойчик с грантовой кормушкой. Этим людям не нужна поэзия, им нужен социальный лифт, построенный на уничтожении самого понятия прекрасного. Они придумали, что русский стих должен быть уродливым, травмированным и по возможности матерящимся, потому что только такой продукт можно выгодно продать на зарубежный рынок под соусом борьбы с тоталитарным прошлым. Если ты пишешь о том, как твой дед алкоголик насиловал страну и тебя в том числе, если твой верлибр переполнен физиологическими подробностями и стыдом за собственную историю, ты свой, ты правильный, тебя издадут в переводе и пригласят на стажировку. Если же ты, имея наглость обладать слухом и голосом, пишешь о небе, о судьбе, о битве, о чести, если твои строки звучат музыкой, а читатель вздрагивает, узнавая в них себя, тебя уничтожат. Тебя обольют презрением, назовут охранителем, высмеют за пафос и выдавят на обочину, где ты будешь читать свои стихи двум с половиной верным поклонникам, пока вся официальная поэтическая индустрия продолжает награждать друг друга за очередную порцию словесного поноса.

И ведь что самое мерзкое, эти критики прекрасно знают разницу. Они не глухие, они просто лживые. Они слышат настоящий голос так же хорошо, как и мы с вами, но он вызывает у них не восторг, а животный страх. Потому что появление живого, сильного, полнозвучного стиха означает одно: всё их картонное царство, все их верлибры про рельеф вагины и третий подъезд, все их диссертации о языке как орудии насилия, всё это оказывается просто кучей мусора, которую двадцать лет выдавали за авангард. И тогда включается механизм зависти. Той самой, нелепой, судорожной зависти, когда немощный видит силу, когда имитатор видит подлинник. Они не могут признать, что гениальный текст, написанный регулярным метром и с рифмой, на голову выше всей их продукции, потому что тогда придётся признать, что их собственная жизнь была потрачена на воспевание пустоты. Проще заклевать, задушить, замотать в ярлыках, обвинить в старомодности и вычеркнуть из списков, благо административный ресурс в их руках.

В итоге мы имеем ситуацию, когда русская поэзия, одна из величайших в мире, методично тонет в дерьме с молчаливого согласия тех, кто призван её хранить. Читатель, особенно молодой, приходит в библиотеку, открывает сборник актуальной поэзии и видит там такой уровень косноязычия, что ему становится физически неловко. Он читает этих рахитных подкидышей, в которых ни одной мысли, ни одного образа, только грязное бельё и претензия на глубину, и делает единственно разумный вывод: современная поэзия умерла. Но она не умерла, её убили. Убили сознательно, старательно, с циничной ухмылкой, а труп выставили на всеобщее обозрение, приговаривая: вот, смотрите, это и есть свобода творчества.

Пора бы уже перестать стесняться называть вещи своими именами. То, что сегодня господствует в литпроцессе под видом верлибра, является не новаторством, а бессилием. Неказистый верлибр — это не смелый эксперимент, а индульгенция для поэтических импотентов, которые не в силах сладить ни с формой, ни с мыслью. Им нужна не свобода, им нужно алиби для собственной пустоты. А критики, которые эту пустоту обслуживают, давно уже превратились в массовиков затейников, раздающих конфетки из грантового фантика за самые убогие тексты. Они держат оборону, потому что боятся настоящего. Боятся, что читатель однажды проснётся, услышит живой голос, говорящий о вечном на языке силы и красоты, и тогда их уютный гадюшник накроется медным тазом. И знаете, это обязательно произойдёт. Потому что читатель уже тоскует. Он устал от белого шума, от рефлексий дискурса и от депрессивных перечислений предметов быта. Он хочет заклинания, хочет, чтобы поэзия снова стала тем, чем была всегда: разговором с небом, а не копанием в собственной грязи. И когда этот запрос пробьётся сквозь заслон критической лжи, всем этим любителям изнасилованных верлибров придётся либо учиться писать по настоящему, либо уйти туда, где им самое место, в безвестность и забвение, где уже покоятся тысячи таких же текстов, написанных ни о чём и ни для кого.